Велимир Хлебников – футуризм поэзия, стихи.

Моя реинкарнация - Велимир Хлебников, другие поэты Серебряного Века

 

 

********************************************************************

 

Оглавление:

 

Сравнительное фото инкарнации Велимира Хлебникова

Бенедикт Лившиц о творчестве Велимира Хлебникова

Асеев о личности Велимира Хлебникова

Велимир Хлебников – футуризм поэзия (стихи)

Автобиографические стихи Велимира Хлебникова

Председатель земного шара СДИ – Союз Деятелей Искусства

Хлебников Воззвание председателей земного шара

Хлебников и его приятельница Бондаренко из Херсона

Ивановские среды. Велимир Хлебников и Вячеслав Иванов

Увлечение всего салона Теософией

Хлебников и Кондолиза Райс

Хлебников, Лиля Брик и Владимир Маяковский

Хлебников и Давид Бурлюк

Хлебников и Александр Блок (Александр Македонский)

Хлебников и В. Каменский (Дмитрий Быков)

Хлебников и Николай Гумилев

Хлебников и художник Ларионов М.Ф.

Хлебников и актриса Ольга Глебова-Судейкина

Хлебников и художница Елена Гуро

Поэма-размышление Велимира Хлебникова Могол и Венера

Хлебников и его младший брат Александр Хлебников

Аудио: 2010 Роман Перс Александра Ильичевского о Велимире Хлебникове на Радио Свобода

Аудио: 2015-10-16 Дмитрий Быков о Велимире Хлебникове на Эхе Москвы - передача Один

Википедия: Хлебников, Велимир (довольно интересно написано)

 

 

 

 

 

 

 

 

 


"Шкловский в знаменитой книге "Гамбургский счет" писал, сравнивая истинное положение вещей в литературе с истинным соотношением сил профессиональных борцов, которые состязались при закрытых дверях в Гамбурге: "По гамбургскому счету - Хлебников чемпион". Маяковский когда-то выразился так: "Хлебников не поэт для потребителя, Хлебников - поэт для производителя". Одержимый стихией языка, магией словотворчества, идеями слияния математики и искусства, Хлебников скитался по земле, как дервиш, не имея собственной крыши и набивая наволочки черновиками стихов. Хлебников своими лабораторными поисками подготавливал почву для многих прорывов Маяковского в новую форму, и частично для Пастернака. Гениальность Хлебникова несомненна, хотя многое в его поэзии хаотично, несобранно. Феноменальные строки соседствуют иногда со смысловыми провалами. Однако Маяковский, к счастью, оказался не совсем прав в своей высокой, но слишком профессионально зауженной оценке Хлебникова. Сегодня Хлебников перестает быть поэтом только "для производителя", и в душах многих читателей поэзии - вовсе не профессиональных литераторов - живет Хлебников, попавший даже на экран телевидения. Этот дервиш, называвший себя Председателем земного шара, никогда не изменял поэзии и оказался, хотя и запоздало, награжденным любовью читателей."

 

 

Бенедикт Лившиц о творчестве Хлебникова


Впервые прочитав произведения Хлебникова, Лившиц, как он сам говорит, «увидел воочию оживший язык»: «Дыхание довременного слова пахнуло мне в лицо. И я понял, что от рождения нем. Весь Даль с его бесчисленными речениями крошечным островком всплыл среди бушующей стихии. Она захлестывала его, переворачивала корнями вверх застывшие языковые слои, на которые мы привыкли ступать как на твердую почву. Необъятный, дремучий Даль сразу стал уютным, родным, с ним можно было сговориться: ведь он лежал в одном со мною историческом пласте и был вполне соизмерим с моим языковым сознанием. А эта бисерная вязь на контокоррентной бумаге обращала в ничто все мои речевые навыки, отбрасывала меня в безглагольное пространство, обрекала на немоту. Я испытал ярость изгоя и из чувства самосохранения был готов отвергнуть Хлебникова. Конечно, это был только первый импульс. Я стоял лицом к лицу с невероятным явлением. Гумбольдтовское понимание языка как искусства находило себе красноречивейшее подтверждение в произведениях Хлебникова, с той только потрясающей оговоркой, что процесс, мыслившийся до сих пор как функция коллективного сознания целого народа, был воплощен в творчестве одного человека».

 

 

Асеев о личности Хлебникова

 

Асеев так описывает этого удивительного человека:

 

«В мире мелких расчетов и кропотливых устройств собственных судеб Хлебников поражал своей спокойной незаинтересованностью и неучастием в людской суетне. Меньше всего он был похож на типичного литератора тогдашних времен: или жреца на вершине признания, или мелкого пройдоху литературной богемы. Да и не был он похож на человека какой бы то ни было определенной профессии. Был он похож больше всего на длинноногую задумчивую птицу, с его привычкой стоять на одной ноге, с его внимательным глазом, с его внезапными отлетами с места, срывами с пространств и улетами во времена будущего. Все окружающие относились к нему нежно и несколько недоуменно.

 

Действительно, нельзя было представить себе другого человека, который так мало заботился бы о себе. Он забывал о еде, забывал о холоде, о минимальных удобствах для себя в виде перчаток, галош, устройства своего быта, заработка и удовольствий. И это не потому, что он лишен был какой бы то ни было практической сметливости или человеческих желаний. Нет, просто ему было некогда об этом заботиться. Все время свое он заполнял обдумыванием, планами, изобретениями. Его умнейшие голубые длинные глаза, рано намеченные морщины высокого лба были всегда сосредоточены на каком-то внутренне разрешаемом вопросе; и лишь изредка эти глаза освещались тончайшим излучением радости или юмором, лишь изредка морщины рассветлялись над вскинутыми вверх бровями, – тогда лицо принимало выражение такой ясности и приветливости, что все вокруг него светилось.

 

Он мог очень тонко и ядовито высмеять глупость и пошлость, мог подать практический и очень разумный совет, но никогда для себя. Для себя, для устройства своей судьбы он всегда оставался беспомощным. Об этом он не позволял себе роскоши думать. И жил в пустой комнате, где постелью ему служили доски, а подушкой – наволочка, набитая рукописями, свободный от всякой нужды, потому что не придавал ей решающего значения, ушедший в отпуск от забот о себе ради большего простора для мыслей, мельчайшим почерком потом набрасывавшихся на случайные клочки бумаги».

 

 

Хлебников - футуризм поэзия (стихи)

 

...Манифест писали целый день, непрерывно курили. Узкая комната наполнилась дымом. Сквозь дым можно было видеть стол с листами черновиков новых, небывалых идей. Все четверо были настроены победно и празднично. Расходились уже поздно, уставшие, но сделавшие дело, как пишет Крученых. Далее он говорит, что сразу поспешил обедать и съел два бифштекса сразу – так обессилел от совместной работы с великанами. Вот каков был результат совместного творчества:


«Читающим наше Новое Первое Неожиданное.
Только мы – лицо нашего Времени. Рог времени трубит нами в словесном искусстве.
Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее гиероглифов.
Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. с Парохода современности.
Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней.
Кто же, доверчивый, обратит последнюю Любовь к парфюмерному блуду Бальмонта? В ней ли отражение мужественной души сегодняшнего дня?
Кто же, трусливый, устрашится стащить бумажные латы с черного фрака воина Брюсова? Или на них зори неведомых красот?
Вымойте ваши руки, прикасавшиеся к грязной слизи книг, написанных этими бесчисленными Леонидами Андреевыми.
Всем этим Максимам Горьким, Куприным, Блокам, Соллогубам, Ремизовым, Аверченкам, Черным, Кузминым, Буниным и проч. и проч. – нужна лишь дача на реке. Такую награду дает судьба портным.
С высоты небоскребов мы взираем на их ничтожество!
Мы приказываем чтить права поэтов:
1) На увеличение словаря в его объеме произвольными и производными словами (Слово – новшество).
2) На непреодолимую ненависть к существовавшему до них языку.
3) С ужасом отстранить от гордого чела своего из банных веников сделанный вами Венок грошовой славы.
4) Стоять на глыбе слова „мы“ среди моря свиста и негодования.
И если пока еще и в наших строках остались грязные клейма ваших „здравого смысла“ и „хорошего вкуса“, то все же на них трепещут впервые Зарницы Новой Грядущей Красоты Самоценного (самовитого) Слова.
Д. Бурлюк, Александр Крученых, В. Маяковский, Виктор Хлебников».


Штаб-квартирой футуристов стала гостиница «Романовка» в Москве на углу Тверского бульвара и Малой Никитской, где в девятом номере жил Бурлюк. Манифест сочинили в один день. Вернее, первоначальный текст написал Давид Бурлюк, а затем все вместе дорабатывали. В тот день в 10 утра у Бурлюка собрались Маяковский, Крученых и Хлебников. Все четверо энергично принялись за работу. Спорили из-за каждой фразы, слова, буквы. Крученых предложил: «Выбросить Толстого, Достоевского, Пушкина». Маяковский добавил: «С парохода современности». Кто-то: «Сбросить с парохода». Маяковский: «Сбросить – это как будто они там были, нет, надо бросить с парохода». В манифесте была фраза: «Парфюмерный блуд Бальмонта». Исправление Хлебникова: «Душистый блуд Бальмонта» не прошло. Хлебникову принадлежит фраза: «Стоим на глыбе слова мы». По поводу другой фразы Хлебников чуть не поссорился с остальными участниками. В первоначальном варианте было: «С высоты небоскребов мы взираем на их ничтожество». Дальше расшифровывалось, чье ничтожество имеется в виду. Следовали фамилии: Л. Андреев, А. Куприн, М. Кузмин и другие. Хлебников заявил: «Я не подпишу этого. Надо вычеркнуть Кузмина. Он нежный».

Дело было, конечно, не в «нежности» Кузмина, а в том, что он являлся одним из учителей Хлебникова, и с ним, и с Вячеславом Ивановым Хлебников по-прежнему сохранял теплые, дружеские отношения, по-прежнему дорожил их мнением и даже в литературной полемике не хотел их обижать понапрасну. Сошлись на том, что Хлебников пока подпишет манифест, а потом отправит письмо в редакцию, где сообщит о своем особом мнении. Но это письмо им так и не было написано.

... Но критики не оценили ни его пророчеств, ни его поэзии и яростно обрушились на сборник. «Поэзия свихнувшихся мозгов», «шайка буйных помешанных», «вымученный бред претенциозно бездарных людей» – такими эпитетами наградили газетчики молодых поэтов. Впрочем, издатели могли быть довольны: книга разошлась очень быстро.


Не давая публике опомниться, в феврале 1913 года, через два месяца после выхода книги, футуристы выпустили листовку с таким же названием – «Пощечина общественному вкусу». Они писали: «В 1908 году вышел „Садок судей“ (на самом деле он вышел в 1910 году. – C. С). В нем гений – великий поэт современности Велимир Хлебников впервые выступил в печати. Петербургские мэтры считали Хлебникова сумасшедшим. Они не напечатали, конечно, ни одной вещи того, кто нес с собой Возрождение Русской Литературы. Позор и стыд на их головы!»…

 

...
В этом сезоне футуристы активны как никогда. Диспуты следуют один за другим. Самыми неутомимыми являются Бурлюк и Маяковский. Даже Крученых удивлялся, как Маяковский умудряется практически одновременно оказываться в разных местах. Хлебников, как обычно, не выступает, но присутствует в качестве одной из главных персон. В этом сезоне Д. Бурлюк неоднократно читает лекцию «Пушкин и Хлебников», причем одни и те же тезисы для обеих столиц составлялись различным образом: для Петербурга более сдержанно, для Москвы более кричаще. Как следует из отчета, Бурлюк говорил о том, как ужасны пушкинианцы, которые превратили поэта в идола, сделали из него учебный гербарий и литературные мощи. «Пушкин – это мозоль русской поэзии. Он для нас устарел. Мы, – подводит лектор итоги под громкий смех аудитории, – находимся к Пушкину под прямым углом. Совсем не то Хлебников. Это мощный, необычный, колоссальный, гениальный поэт, и этого не чувствуют только те, кто не способен оценить вазу, вне мысли о том, что налито в нее».


За два дня до лекции один из сотрудников «Биржевых ведомостей» агитировал публику не ходить туда, «где заведомо будет кощунственно поноситься имя великого, незабвенного поэта». «Будем верить, что такт и уважение к Пушкину удержат публику от посещения этой кощунственной лекции. Есть же у нас хоть что-нибудь святое?» Надо ли говорить, что эта заметка послужила дополнительной рекламой. Зал Тенишевского училища был забит до отказа, большую часть публики составляла учащаяся молодежь. Когда доклад был повторен в Москве, Бурлюк сделал еще ряд эпатажных заявлений. В особенности запомнилось современникам такое: «Серов и Репин – арбузные корки». Публика попросила показать канонизированного при жизни поэта. Бурлюк указал на Хлебникова, сидевшего на эстраде вместе с другими футуристами. Следующий доклад читал Маяковский, он тоже часто упоминал Хлебникова, и Хлебников вставал и раскланивался всякий раз, когда упоминалось его имя. Выступления продолжались в женском Медицинском институте, на высших женских Бестужевских курсах, в психоневрологическом институте. Одной из самых больших акций в Петербурге стал вечер «Поэты-футуристы (о вчера, о сегодня, о завтра)», устроенный при содействии «Союза молодежи» в Троицком театре. Все ораторы ссылались на Хлебникова, публика требовала показать «великого Хлебникова», который, как отмечает газетный критик, оказался «скромнейшим молодым человеком». По поводу газетных критиков Хлебников заметил: «Это говорит картошка об апельсинах».

...

 

 

КУЗНЕЧИК

 

Крылышкуя золотописьмом
Тончайших жил,
Кузнечик в кузов пуза уложил
Прибрежных много трав и вер.
"Пинь, пинь, пинь!" - тарарахнул зинзивер.
О, лебедиво!
О, озари!

<1908-1909>

 

Велимир Хлебников. Я для вас звезда.
Стихотворения. Мир поэзии.
Москва: Летопись, 1999.

 

 

ЗАКЛЯТИЕ СМЕХОМ

О, рассмейтесь, смехачи!
О, засмейтесь, смехачи!
Что смеются смехами, что смеянствуют смеяльно,
О, засмейтесь усмеяльно!
О, рассмешищ надсмеяльных - смех усмейных смехачей!
О, иссмейся рассмеяльно, смех надсмейных смеячей!
Смейево, смейево!
Усмей, осмей, смешики, смешики!
Смеюнчики, смеюнчики.
О, рассмейтесь, смехачи!
О, засмейтесь, смехачи!

<1908-1909>

 

Велимир Хлебников. Я для вас звезда.
Стихотворения. Мир поэзии.
Москва: Летопись, 1999.

 
 
Облакини плыли и рыдали
Над высокими далями далей.
Облакини сени кидали
Над печальными далями далей.
Облакини сени роняли
Над печальными далями далей...
Облакини плыли и рыдали
Над высокими далями далей.

Март 1908

 

Велимир Хлебников. Я для вас звезда.
Стихотворения. Мир поэзии.
Москва: Летопись, 1999.


 

Бобэоби пелись губы,
Вээоми пелись взоры,
Пиээо пелись брови,
Лиэээй - пелся облик,
Гзи-гзи-гзэо пелась цепь.
Так на холсте каких-то соответствий
Вне протяжения жило Лицо.

<1908-1909>

 

Строфы века. Антология русской поэзии.
Сост. Е.Евтушенко.
Минск, Москва: Полифакт, 1995.

 

 

Автобиографические стихи Хлебникова



Некоторые короткие стихотворные произведения Хлебникова носят, как мне представляется, не только мировоззренческий характер, а скорее - авто-биографический (в метафизическом - "трансцендентном" даже смысле). Я рассматриваю эти его произведения как его комментарий к разным периодам жизни. Вот что я навскидку насобирал из "Избранного" (Энциклопедия Кругосвет).


_______________________________________________

1915 г Первая мировая. Расхождение со многими футуристами. Переживание Теософского откровения.

Годы, люди и народы
Убегают навсегда,
Как текущая вода.
В гибком зеркале природы
Звезды - невод, рыбы - мы,
Боги - призраки у Тьмы.

_______________________________________________

1916 г Хлебников перед призывом в армию для отправки на фронт. Стихотворение видимо посвящается Будтелянам-футуристам в частности, и вообще - серебрянному веку.

Моих друзей летели сонмы.
Их семеро, их семеро, их - сто!
И после испустили стон мы.
Нас отразило властное ничто.
Дух облака, одетый в кожух,
Нас отразил печально непохожих.
В года изученных продаж,
Где весь язык лишь "дам" и "дашь".
Теперь их грёзный кубок вылит.
О, роковой, ста милых вылет!
А Вы,проходя по дорожке из мауни,
Ужели нас спросите тоже, куда они?

____________________________________________

Начало 1922 г. Хлебников - во снах и наяву (в поэзии) - Председатель Земного Шара и представитель звезд Вселенной.

На нем был котелок Вселенной
И лихо был положен,
А звезды - это пыль!
Не каждый день гуляла щетка,
Расчесывая пыль, -
Враг пыльного созвездья.
И, верно, в ссоре с нею он.
Салага, по-морскому, веселый мальчуган,
В дверную ручку сунул
"Таймс" с той звезды
Велелой, которой
Ярость ядер
Сломала пол-руки,
Когда железо билось в старинные чертоги.
Безволосая богиня с отломанной рукой.
А волны, точно рыба
В чугунном кипятке,
Вдоль печи морской битвы
Скакали без ума.
Беру... Читаю известия с соседней звезды:
"Новость! Зазор!
На земном шаре, нашем добром и милом знакомом,
Основано правительство земного шара.
Думают, что это очередной выход будтелян,
Громадных паяцев солнечного мира.
Их звонкие шутки и треск в пузыри, и вольные остроты
Так часто доносятся к нам с Земли,
Перелетев пустые области.
На события с Земли
Ученые устремили внимательные стекла."
Я вскочил с места, скомкал в досаде известия:
- Какая выдумка! Какая ложь!
- Ничего подобного. Ложь!
________________________________________

Комментарий маленький: Какое феноменальное по смыслу стихотворение. Напоминает строки из "Послания землянам с планеты Ядивод" (см. тему "Абс. Черн. Точки"):

Боль эхом вознеслась
И возвратилась эхом
И стала нитью той
Что тянется от звезд
Он стал одним из тех
Кого зовем учитель
Он стал одним из тех
Кто строил вечный мост.
...

и еще:
...
Звезды спасают любя
Глупую чудо-планету
Что неспособна открыть
Лица что призваны светом...


__________________________________________________

 

Стихотворение написано после ревролюции. После путешествия дервишем по Кавказу и Ирану. Незадолго до его смерти в 1922 г.

ЭТО О-ОЧЕНЬ ГРУСНОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ.

Примечание: лет 20 назад я смотрел в театре спектакль «Мастер и Маргарита» (по Булгакову) – там главным героем был не Воланд, а Поэт странствующий как «бомж» через века и страны-планеты.

 

Русские десять лет

Меня побивали каменьями.

И все-таки я подымаюсь, встаю,

Как каменный хобот слона.

Я точно дерево дрожу под всеми листьями

Я смотрю на вас глазами в упор,

И глаза мои струят одно только слово.

Из глаз моих на вас льется прямо звездный ужас.

Жестокий поединок.

Я встаю как призрак из пены.

Я для вас звезда.

Даже когда вы украли мои штаны

Или платок,

И мне нечем сморкаться, - не надо смеяться.

Я жесток, как звезда

Века, столетий.

Двойку бури и кол подводного камня

Ставит она моряку за незнание,

За ошибку в задаче, за ленивую помощь

Найти верный угол

Бега по морю морей

И сверкнувшего сверху луча.

Блеснувшее выстрелом чело,

Я далек и велик и неподвижен.

Я буду жестоким не умирая.

А умерев, буду качаться на волнах зарницей,

Пока не узнаете,

Что отвращая лик парусов

От укора слабого взгляда луча,

Вы, направя грудь парусов

На подводные камни,

Сами летите разбиться

Всем судном могучим.

Чем судно громаднее,

Тем тяжелее звезда.

 

__________________________________________________

Из Поэм больше всего понрависля «Ладомир» 1921-1922 г.

В ОДНОМ ИЗ ЕГО СТИХОТВОРЕНИЙ ЕСТЬ СТРОЧКИ: «Я умер и рассмеялся…»

 

 

Председатели земного шара и СДИ - Союз Деятелей Искусства

 

Союз 317-ти – Общество Председателей земного шара:

 

На квартире Золотухина в феврале 1916 года происходит исключительно важное для Хлебникова событие: основан «союз 317-ти», или, как поэт еще его называет, общество Председателей земного шара. Эта идея вызревала у Хлебникова давно, еще с первых собраний «Гилеи». Число 317 = 365 – 48 известно нам по формуле в «Учителе и ученике». Теперь оно становится числом Председателей земного шара. Общество, по мысли Хлебникова, должно было насчитывать 317 членов. Хлебников был очень увлечен этой идеей. Он надеялся привлечь в общество лучших людей со всей планеты и таким образом воздействовать на все правительства всех государств.

Программу зарождающегося союза он достаточно четко сформулировал в декларации «Труба марсиан»: «Пусть Млечный Путь расколется на Млечный Путь изобретателей и Млечный Путь приобретателей...

В этой декларации Хлебников обвиняет «приобретателей» в гибели Пушкина и Лермонтова, в травле Гаусса и Монгольфье, в непризнании Лобачевского и футуристов. «Вот ваши подвиги! – восклицает автор. – Ими можно исписать толстые книги!» Поэтому своих друзей – «изобретателей» он призывает объединиться в особое, независимое государство Времени. В конце декларации следовали приказы: «1. Славные участники „будетлянских“ изданий переводятся из разряда людей в разряд марсиан. Подписано: Король Времени Велимир 1-й. 2. Приглашаются с правом совещательного голоса на правах гостей в думу марсиан: Уэллс и Маринетти».

Вячеслав Иванов очень серьезно относился к начинаниям Хлебникова и дал свою подпись на опросном клочке. Многие друзья и ученики Иванова не могли понять, что он нашел в Хлебникове, тогда как сам мэтр русской поэзии считал своего бывшего ученика гением. Он это понял еще в 1908 году, когда Хлебников пришел к нему как никому не известный студент из провинции.

Судьба вновь столкнет их в 1921 году в Баку, и Вячеслав Иванов будет слушать рассуждения Хлебникова о времени, об истории, о поэзии, Хлебников будет читать ему свои стихи, и Иванов назовет его «ангелом». В середине 1910-х годов Николай Асеев спросил Иванова, почему тот ничего не делает для издания хлебниковских вещей, ведь хороший отзыв Иванова очень ценился. Иванов ответил: «Я не могу и не хочу нарушать законов судьбы. Судьба же всех избранников – быть осмеянными толпой». «Осмеяний толпой» действительно в жизни Хлебникова было предостаточно.

От имени Председателей земного шара Хлебников будет издавать воззвания и даже целое периодическое издание «Временник». Выйдут четыре номера «Временника», причем в третьем опубликованы только подписи 19 Председателей земного шара. В «Воззвании Председателей земного шара» Хлебников говорит: «Только мы, свернув ваши три года войны в один свиток грозной трубы, поем и кричим, поем и кричим, полные прелестью той истины, что правительство земного шара уже существует. Оно – мы». Таким образом, правительство земного шара – это ответ Хлебникова прежде всего на мировую войну, о которой в 1916 году поэту приходилось задумываться все чаще.

 

Хлебников тогда был сильно увлечен созданием общества Председателей земного шара, и многие завсегдатаи Академии художеств получили от него приглашение вступить в ряды этого общества. Идеи Хлебникова оказались близки многим: в Петрограде в эти дни как раз шла организационная работа по созданию Союза деятелей искусств (СДИ). Сразу после Февральской революции представители творческой интеллигенции во главе с Александром Бенуа и другими членами группы художников «Мир искусства» собрались, чтобы принять меры по охране дворцов и произведений искусства.

Самым значительным событием в деятельности СДИ стало участие в праздновании «Займа свободы» 25 мая, организованного Временным правительством с целью помочь фронту. В Петрограде его рассматривали как «день художника». «Художники, поэты, музыканты вынесут свое творчество, поднимут ваш дух. День займа должен являться днем отдыха от подавляющих в последнее время настроений и уныния». Плакат художника Герардова объяснял смысл праздника: «Для наступления нужны снаряды, а для снарядов – деньги.

 

Около двух часов дня все группы деятелей искусства соединились вместе и прошли перед Мариинским дворцом, где заседало Временное правительство. Затем проследовали экипажи. Экипажи И. Е. Репина и председателя СДИ А. И. Таманова были богато украшены цветами. За Репиным и Тамановым следовали экипажи Л. Андреева и Ф. Сологуба. В заключение шествия двигались автомобили, представлявшие российские художественные общества и организации: «Мир искусства», футуристов, кубистов и другие.

 

В футуристическом грузовике ехал Хлебников. Сохранилось несколько свидетельств современников о том, как это выглядело: «Хлебников ехал в огромном грузовике, грязном, черном, украшенном простым черным плакатом с черепом и Это воспоминание художницы Ольги Лешковой, написанное по горячим следам тех событий.

 

Много лет спустя Григорий Петников вспоминал об этом событии в письме к Н. Альтману: «Вы, конечно, помните, как Вы украшали наш грузовик в день пресловутого „Займа свободы“ в Петрограде на Дворцовой площади в 1917 году. Вашими плакатами, сделанными тушью и чернилами на белых больших листах, которые укрепляли гвоздями мы (В. Хлебников, Вы, я и Вл. Маяковский, которому хлебниковская затея нравилась очень) на бортах грузовика, что был дан Союзу деятелей искусств, – нашему „левому блоку“, в котором Вы участвовали... Грузовик вопреки строгому церемониалу, был, во-первых, в плакатах против войны, и во-вторых, он вырвался из строя других машин и помчался на Невский, „испортив“ настроение корреспондента кадетской „Речи“ проч. последователям Керенского, о чем и была напечатана в этой газете большая заметка в те дни, где нас осуждали за это; а „Заем свободы“ и весь этот неудалый праздник был ведь за войну „до победного конца“».

Сам Хлебников писал: «На празднике искусств 25 мая знамя Председателей земного шара, впервые поднятое рукой человека, развевалось на передовом грузовике. Мы далеко обогнали шествие. Так на болотистой почве Невы было впервые водружено знамя Председателей земного шара».

 

 

ОДИНОКИЙ ЛИЦЕДЕЙ

 

И пока над Царским Селом
Лилось пенье и слезы Ахматовой,
Я, моток волшебницы разматывая,
Как сонный труп, влачился по пустыне,
Где умирала невозможность,
Усталый лицедей,
Шагая напролом.
А между тем курчавое чело
Подземного быка в пещерах темных
Кроваво чавкало и кушало людей
В дыму угроз нескромных.
И волей месяца окутан,
Как в сонный плащ, вечерний странник
Во сне над пропастями прыгал
И шел с утеса на утес.
Слепой, я шел, пока
Меня свободы ветер двигал
И бил косым дождем.
И бычью голову я снял с могучих мяс и кости
И у стены поставил.
Как воин истины я ею потрясал над миром:
Смотрите, вот она!
Вот то курчавое чело, которому пылали раньше толпы!
И с ужасом
Я понял, что я никем не видим,
Что нужно сеять очи,
Что должен сеятель очей идти!

Конец 1921 - начало 1922

 

Строфы века. Антология русской поэзии. 
Сост. Е.Евтушенко. 
Минск, Москва: Полифакт, 1995.


 
Я победил: теперь вести
Народы серые я буду,
В ресницах вера заблести,
Вера, помощница чуду.
Куда? отвечу без торговли:
Из той осоки, чем я выше,
Народ, как дом, лишенный кровли,
Воздвигнет стены в меру крыши.

<1912>

 

Велимир Хлебников. Собрание сочинений в 6 т. 
Ред. Р.В.Дуганова. 
Москва: ИМЛИ РАН, Наследие, 2000.


 
О Азия! тобой себя я мучу.
Как девы брови, я постигаю тучу.
Как шею нежного здоровья.
Твои ночные вечеровья.
Где тот, кто день иной предрек?
О, если б волосами синих рек
Мне Азия покрыла бы колени
И дева прошептала таинственные пени,
И тихая, счастливая, рыдала,
Концом косы глаза суша.
Она любила! Она страдала!
Вселенной смутная душа.
И вновь прошли бы снова чувства,
И зазвенел бы в сердце бой:
И Мохавиры, и Заратустры,
И Саваджи, объятого борьбой.
Умерших их я был бы современник,
Творил ответы и вопросы.
А ты бы грудой светлых денег
Мне на ноги рассыпала бы косы.
«Учитель,— мне шепча,—
Не правда ли, сегодня
Мы будем сообща
Искать путей свободней?»

<1921>

 

В.Хлебников. Стихотворения и поэмы.
Библиотека поэта. Малая серия. Изд-е 3-е.
Лениград: Советский писатель, 1968.

 

 

Воззвание Председателей земного шара


Строфы века. Антология русской поэзии.
Сост. Е.Евтушенко.
Минск, Москва: Полифакт, 1995.

 

Только мы, свернув ваши три года войны
В один завиток грозной трубы,
Поем и кричим, поем и кричим,
Пьяные прелестью той истины,
Что Правительство земного шара
Уже существует.
Оно - Мы.
Только мы нацепили на свои лбы
Дикие венки Правителей земного шара,
Неумолимые в своей загорелой жестокости,
Встав на глыбу захватного права,
Подымая прапор времени,
Мы - обжигатели сырых глин человечества
В кувшины времени и балакири,
Мы - зачинатели охоты за душами людей,
Воем в седые морские рога,
Скликаем людские стада -
Эго-э! Кто с нами?
Кто нам товарищ и друг?
Эго-э! Кто за нами?
Так пляшем мы, пастухи людей и
Человечества, играя на волынке.
Эво-э! Кто больше?
Эво-э! Кто дальше?
Только мы, встав на глыбу
Себя и своих имен,
Хотим среди моря ваших злобных зрачков,
Пересеченных голодом виселиц
И искаженных предсмертным ужасом,
Около прибоя людского воя,
Назвать и впредь величать себя
Председателями земного шара.
Какие наглецы - скажут некоторые,
Нет, они святые, возразят другие.
Но мы улыбнемся, как боги,
И покажем рукою на Солнце.
Поволоките его на веревке для собак,
Повесьте его на словах:
Равенство, братство, свобода.
Судите его вашим судом судомоек
За то, что в преддверьях
Очень улыбчивой весны
Оно вложило в нас эти красивые мысли,
Эти слова и дало
Эти гневные взоры.
Виновник - Оно.
Ведь мы исполняем солнечный шепот,
Когда врываемся к вам, как
Главноуполномоченные его приказов,
Его строгих велений.
Жирные толпы человечества
Потянутся по нашим следам,
Где мы прошли.
Лондон, Париж и Чикаго
Из благодарности заменят свои
Имена нашими.
Но мы простим им их глупость.
Это дальнее будущее,
А пока, матери,
Уносите своих детей,
Если покажется где-нибудь государство.
Юноши, скачите и прячьтесь в пещеры
И в глубь моря,
Если увидите где-нибудь государство.
Девушки и те, кто не выносит запаха мертвых,
Падайте в обморок при слове "границы":
Они пахнут трупами.
Ведь каждая плаха была когда-то
Хорошим сосновым деревом,
Кудрявой сосной.
Плаха плоха только тем,
Что на ней рубят головы людям.
Так, государство, и ты -
Очень хорошее слово со сна -
В нем есть 11 звуков,
Много удобства и свежести,
Ты росло в лесу слов:
Пепельница, спичка, окурок,
Равный меж равными.
Но зачем оно кормится людьми?
Зачем отечество стало людоедом,
А родина его женой?
Эй! Слушайте!
Вот мы от имени всего человечества
Обращаемся с переговорами
К государствам прошлого:
Если вы, о государства, прекрасны,
Как вы любите сами о себе рассказывать
И заставляете рассказывать о себе
Своих слуг,
То зачем эта пища богов?
Зачем мы, люди, трещим у вас на челюстях
Между клыками и коренными зубами?
Слушайте, государства пространств,
Ведь вот уже три года
Вы делали вид,
Что человечество -
только пирожное,
Сладкий сухарь, тающий у вас во рту;
А если сухарь запрыгает бритвой и скажет:
Мамочка!
Если его посыпать нами,
Как ядом?
Отныне мы приказываем заменить слова
"Милостью Божьей" -
"Милостью Фиджи".
Прилично ли Господину земному шару
(Да творится воля его)
Поощрять соборное людоедство
В пределах себя?
И не высоким ли холопством
Со стороны людей, как едомых,
Защищать своего верховного Едока?
Послушайте! Даже муравьи
Брызгают муравьиной кислотой на язык медведя.
Если же возразят,
Что государство пространств не подсудно,
Как правовое соборное лицо,
Не возразим ли мы, что и человек
Тоже двурукое государство
Шариков кровяных и тоже соборен.
Если же государства плохи,
То кто из нас ударит палец о палец,
Чтобы отсрочить их сон
Под одеялом: навеки?
Вы недовольны, о государства
И их правительства,
Вы предостерегающе щелкаете зубами
И делаете прыжки. Что ж!


Мы - высшая сила
И всегда сможем ответить
На мятеж государств,
Мятеж рабов,-
Метким письмом.
Стоя на палубе слова "надгосударство звезды"
И не нуждаясь в палке в час этой качки,
Мы спрашиваем, что выше:
Мы, в силу мятежного права,
И неоспоримые в своем первенстве,
Пользуясь охраной законов о изобретении
И объявившие себя Председателями земного шара,
Или вы, правительства
Отдельных стран прошлого,


Эти будничные остатки около боен
Двуногих быков,
Трупной влагой коих вы помазаны?
Что касается нас, вождей человечества,
Построенного нами по законам лучей
При помощи уравнений рока,
То мы отрицаем господ,
Именующих себя правителями,
Государствами и другими книгоиздательствами,
И торговыми домами "Война и К",
Приставившими мельницы милого благополучия
К уже трехлетнему водопаду
Вашего пива и нашей крови
С беззащитно красной волной.
Мы видим государства, павшие на меч
С отчаяния, что мы пришли.
С родиной на устах,
Обмахиваясь веером военно-полевого устава,
Вами нагло выведена война
В круг Невест человека.
А вы, государства пространств, успокойтесь
И не плачьте, как девочки.
Как частное соглашение частных лиц,
Вместе с обществами поклонников Данте,
Разведения кроликов, борьбы с сусликами,
Вы войдете под сень изданных нами законов.
Мы вас не тронем.
Раз в году вы будете собираться на годичные собрания,
Делая смотр редеющим силам
И опираясь на право союзов.
Оставайтесь добровольным соглашением
Частных лиц, никому не нужным
И никому не важным,
Скучным, как зубная боль
У Бабушки 17 столетия.
Вы относитесь к нам,
Как волосатая ного-рука обезьянки,
Обожженная неведомым богом-пламенем,
В руке мыслителя, спокойно
Управляющей вселенной,
Этого всадника оседланного рока.
Больше того: мы основываем
Общество для защиты государств
От грубого и жестокого обращения
Со стороны общин времени.
Как стрелочники
У встречных путей Прошлого и Будущего,
Мы так же хладнокровно относимся
К замене ваших государств
Научно построенным человечеством,
Как к замене липового лаптя
Зеркальным заревом поезда.
Товарищи-рабочие! Не сетуйте на нас:
Мы, как рабочие-зодчие,
Идем особой дорогой, к общей цели.
Мы - особый род оружия.
Итак, боевая перчатка
Трех слов: Правительство земного шара -
Брошена.
Перерезанное красной молнией
Голубое знамя безволода,
Знамя ветреных зорь, утренних солнц
Поднято и развевается над землей,
Вот оно, друзья мои!
Правительство земного шара!
Пропуск в правительство звезды:
Сун-ят-сену, Рабиндранат Тагору,
Вильсону, Керенскому.

 

Прошу прощения... я в этой теме настолько углубился в стихотворные послания "Председателя земного шара" - что представляет теперь интерес параллель с "Посланием землянам с планеты Ядивод". Подробнее – ниже. Я приведу здесь подборку фрагментов этого стихотворного послания-поэмы:

 

О, Земля,
Защищая от бед.
Я тебе не отдам,
Мою новую жизни кровинку,
Озверевшая в злобе
Несчастная женщина-Смерть,
Протяну сквозь пространство
И время души соломинку,
Пусть решает Господь
Кто из нас сможет первым успеть.
Протяну свою Веру
В больные ладони надежды,
Ты - ударила первой
Срезая цветы на скаку,
Я собой заслоню той кровинки
Наряд белоснежный,
Не подставив тебе для удара
Вторую щеку.
Вновь ты первой стреляла,
И вновь наша битва - сначала,
Я встречался с тобою,
Стреляй - я тебя не боюсь,
Потому что лишь Верой
Моя соломинка крепчала,
Я - стреляю вторым,
И, поверь мне, что не промахнусь!
...
И ждали мы не зря,
Молились не напрасно.
Пусть молится теперь
Безумная Земля,
Когда в глазах Послов
И в небесах ненастных
Надеждою взойдет
Остывшая заря.
Есть раны у нее,
Но не остыло сердце,
Есть вера у нее
И есть надежный друг,
Друг, что нашел себя
Хоть был и иноверцем,
Когда взошел в зарю
Всему поверив вдруг.
Он кожей ощутил,
Когда на миг застыла,
Но нет, не умерла,
Его земная нить,
Когда из рук его
Свечение забило;
Как бредила душа
Не сможет он забыть.
Боль эхом вознеслась,
И возвратилась эхом,
И превратилась в нить,
Что тянется от звезд.
Он стал одним из тех,
Кого зовем - Учитель.
Он стал одним из тех,
Кто строил вечный Мост.
Пусть жизнь его была
И скудной и печальной:
Пусть не хватало есть,
И не хватало пить,
Но вознесен был он
Струною величальной
Лишь только за свое
Умение простить.
Простить и воспылать
К прощенному любовью,
Он сыном был земным,
Он первым строил Мост.
Печалилась душа
И надрывались нити
За то, что на кресте
Не он был, а Христос.
И чуткою рукой
Мы нити направляли,
Чтоб выжил человек,
Страдающий от ран,
Которыми Земля
Его полосовала
За то, что неземной
Страдальцу жребий дан.
...
Мы дали клятву на Земле
Восстановить Святую Душу,
Ее поля в свои принять,
Чужие - тоже не нарушить.
Так родилась Двойная связь,
Под предков чуткими руками,
Она с природною слилась
И стала жилой, что веками
Соединяет мир планет,
Погибшей с здравствующей ныне,
И вот с тех пор покоя нет
Руке, что Землю не покинет.
Нам вместе, бедствуя, страдать,
Нам вместе, бедствуя, лелеять,
И верить, что родят хлеба,
Что только-только зеленеют.
Они надежды подают,
Но мир природный, мир жестокий
Сопротивляется в веках
Звучанию струны высокой.
...
Земля, не умирай,
Ты - остров; наши дети
Живут, но будь честна:
Ведь мачеха ты им.
И кается Земля
Не в поисках ответа,
А с жаждою узнать,
Что мудрым говорим.
А может, это фарс?
А может, все неправда?
Земля! В неправде ты,
Тебе не привыкать.
Земля! Твой человек -
Вселенское богатство,
Земля! Не допусти,
Чтоб всем рабами стать.
Придумай новый шаг,
Что путь проложит свету,
Пусть помощью тебе -
Наш первый человек,
Пусть именем его
И мукой озарится
Остывший от потерь
Смешной двадцатый век.
...
Вас мы увидим не скоро,
Но после всех разговоров
К Вам прилетят чудо-люди,
Они - опорою будут.
Болью Иисуса задышат,
Люди что нас не услышат,
Станут опорою Рая
Люди что Мы посылаем...

 

Смерть Поэта (здесь и далее по серебряному веку - по книге Софьи Старкиной):


В конце 1950-х годов, после смерти Петра Васильевича Митурича, его сын Май Петрович Митурич-Хлебников побывал в Ручьях на месте захоронения поэта. В те годы имя Хлебникова было в забвении и могилой никто не интересовался, никто за ней не следил. Кладбище разрасталось, и через несколько лет могила Хлебникова была бы полностью уничтожена новыми захоронениями. Тогда еще были живы местные жители, которые принимали участие в похоронах Хлебникова. С их помощью могилу нашли. Комиссия по литературному наследию Хлебникова во главе с Борисом Слуцким и Май Митурич стали вести переговоры с Литфондом о перезахоронении Хлебникова в Москве.
На все формальности ушло несколько лет, и в 1960 году разрешение на вскрытие могилы было получено. В присутствии приезжих из Москвы, местных представителей власти и жителей Санталова и Ручьев могилу вскрыли, составили акт, и останки Хлебникова были перевезены в Москву на Новодевичье кладбище. Туда же подхоронили урну с прахом матери Велимира – Екатерины Николаевны, сестры – Веры Владимировны, а также Петра Васильевича Митурича. На надгробии решено было установить «каменную бабу».


Борис Слуцкий откликнулся на перезахоронение Хлебникова такими стихами:



Нет, покуда я живу,
Сколько жить еще ни буду,
Возвращения в Москву
Хлебникова
Не забуду:
Праха – в землю,
Звука – в речь.
Буду в памяти беречь.


Впрочем, сам Хлебников к смерти относился с философским спокойствием. Открытые им «законы времени» позволяли «смотреть на смерть как на временное купание в волнах небытия». В 1922 году, уже, вероятно, предчувствуя близкую кончину, он написал о своих будущих ощущениях: «Я умер и засмеялся. Просто большое стало малым, малое большим. Просто во всех членах уравнения бытия знак „да“ заменился знаком „нет“. Таинственная нить уводила меня в мир бытия, и я узнавал вселенную внутри моего кровяного шарика. Я узнавал главное ядро своей мысли как величественное небо, в котором я нахожусь... И я понял, что всё остается по-старому, но только я смотрю на мир против течения».


Узнав о смерти Велимира Хлебникова, и в Москве, и в Петрограде друзья решили отдать дань памяти умершему товарищу. Появились некрологи за подписью Маяковского, Городецкого, других людей, знавших поэта. Даже такой непримиримый литературный противник Хлебникова, как Валерий Брюсов, откликнулся на его смерть стихотворением «Взводень звонов». На выставке «Обзор новых течений искусства» в петроградском Музее художественной культуры Татлин устроил отдел «памяти Хлебникова». Там были выставлены огромные плоскости, закрашенные в черный цвет, и на них написано: «Хлебников. Умер 28 июня 1922 года». Это производило сильное впечатление на посетителей.
Несмотря на то что «законы времени» и практически все поздние вещи Хлебникова оставались в рукописях, стараниями Митурича они стали известны друзьям. Кроме того, уже была опубликована сверхповесть «Зангези», поэтому можно было начать осмысление сделанного Хлебниковым. В сентябре 1922 года одно из своих заседаний посвящает Хлебникову Вольфила (Вольная философская ассоциация), действовавшая в Петрограде с 1919 года. Николай Пунин прочел в Вольфиле доклад на тему «Хлебников и государство времени. Время – мера мира», а Лев Аренс – «Хлебников и будетляне». Второй доклад вскоре был опубликован в журнале «Книга и революция».
И Пунин, и Аренс говорили о гениальных прозрениях Хлебникова, о том, что его идеи можно поставить в один ряд с открытиями Эйнштейна и Минковского, что идеи Хлебникова непонятны потому, что они смелые, слишком смелые, и только со временем человечество оценит их по заслугам. Теперь друзья не боялись сравнивать Хлебникова с выдающимися мыслителями.




Хлебников сознавал, что опередил свое время, и глубоко чувствовал свое трагическое одиночество – одиночество поэта в мире. В стихах он называет себя «одиноким лицедеем», «вечным узником созвучия», «других миров ребенком», «звонким вестником добра», «священником цветов», «сеятелем очей», «русским дервишем», а чаще всего – «будетлянином» (от слова «будет»).

«От него пахнет святостью», – сказал о Хлебникове Вячеслав Иванов, а Владимир Маяковский в некрологе Хлебникову заявил: «Его биография – пример поэтам и укор поэтическим дельцам... <...> Считаю долгом черным по белому напечатать от своего имени и, не сомневаюсь, от имени моих друзей, поэтов Асеева, Бурлюка, Крученых, Каменского, Пастернака, что считали его и считаем одним из наших поэтических учителей и великолепнейшим и честнейшим рыцарем в нашей поэтической борьбе».

В 1927 году в Кабинете современной поэзии при Государственном институте истории искусств в Ленинграде возникла мысль издать сборник произведений Велимира Хлебникова. «Пробивать» эту идею взялся писатель и историк литературы Юрий Тынянов. Его помощником стал молодой литературовед Николай Степанов. От имени издательства «Academia» они вели переговоры с друзьями Хлебникова по поводу публикации рукописей, но через год стало ясно, что «Academia» издавать книгу не будет. Тынянов и Степанов обратились в «Издательство писателей в Ленинграде», и им удалось заключить договор на подготовку трехтомника Хлебникова. Согласились помочь многие друзья Велимира, у которых оставались его рукописи, прежде всего художник Петр Митурич, который де-факто остался хранителем основного корпуса хлебниковских автографов. Работа продвигалась очень медленно, и наконец в 1928 году вышел первый том уже не трехтомного, а пятитомного собрания произведений. Вступительную статью к нему написал Тынянов. Эта статья до сих пор не утратила своей научной ценности и остается основополагающей в хлебниковедении. Дальнейшая работа – собирательская, текстологическая, редакторская, организационная – осуществлялась практически полностью Степановым.

В течение 1928–1933 годов все пять томов были изданы. В них вошли поэмы, стихотворения, драматургия, проза, статьи, письма и записные книжки поэта. Это издание дает хорошее представление о творчестве Велимира Хлебникова. До недавнего времени оно оставалось единственным собранием его сочинений.


Практически одновременно с пятитомным изданием Степанова стали выходить маленькие сборники «Неизданного Хлебникова». Каждый выпуск состоял из пятнадцати-двадцати страниц и был напечатан тиражом от пятидесяти до ста экземпляров. Почти для каждого выпуска текст был написан от руки и затем воспроизведен на стеклографе. В выходных данных указывалось, что издание осуществляет «Группа друзей Хлебникова». На самом деле и замысел, и его воплощение почти целиком принадлежали Алексею Крученых. Этими книжечками он продолжал традицию футуристических литографированных изданий 1910-х годов. Всего Крученых издал тридцать выпусков. Некоторые из них были даже не стеклографированы, а напечатаны на машинке в нескольких экземплярах. Последняя такая брошюрка вышла в 1935-м.


В 1940– 1970-е годы отдельными книгами стихи Велимира Хлебникова не выходили. Лишь в 1960-м вторым изданием вышел том в Малой серии «Библиотеки поэта», да в антологиях и учебниках литературы появлялись стихотворения «Заклятие смехом» и «Бобэоби» – как пример буржуазного, упаднического искусства. Несмотря на то что официального запрета на публикацию произведений Хлебникова не было, они оказались почти недоступными целому поколению читателей.
Опасность подстерегала произведения Хлебникова и с другой стороны. В 1930-е годы Маяковский был объявлен «лучшим и талантливейшим поэтом нашей эпохи», а поскольку игнорировать роль Хлебникова и футуризма в творческой биографии Маяковского было невозможно, то произведения Хлебникова приходилось «подверстывать» под соцреализм, партийность и народность. У читателя это могло вызвать скорее неприязненное отношение к творчеству «будетлянина».


В конце 1980-х и в 1990-е годы были опубликованы многочисленные воспоминания друзей и современников Хлебникова. Так, вышли написанные еще в 1930-е годы «Фрагменты из воспоминаний футуриста» Д. Бурлюка, мемуары А. Крученых «Наш выход». Ранее были опубликованы воспоминания В. Каменского «Путь энтузиаста», Б. Лившица «Полутораглазый стрелец». Много новых фактов творческой биографии поэта выявили А. Е. Парнис, Р. В. Дуганов, другие исследователи. И все же биография Хлебникова так и не была написана. Лишь в 1975 году вышла книга Н. Л. Степанова «Велимир Хлебников», где жизнь и творчество поэта рассматривались с позиций официального советского литературоведения.
Таким образом, предлагаемая читателям книга была бы невозможна, если бы не работы указанных выше исследователей, а также Х. Барана, Р. Вроона, В. П. Григорьева, А. Т. Никитаева, Н. Н. Перцовой и многих других «велимироведов».

 

 

Велимир Хлебников и его приятельница Бондаренко из Херсона (фото)

См. другие реинкарнации Татьяны К.

 



Это инкарнация Татьяны К. - моего женского партнера по сетевому Процессу - на фото узнаваемая внешность портретного сходства и характерный жест - поднятые согнутые в локтях руки...

 


__________________________________

Хлебников и Бондаренко из Херсона:

Приятельнице Хлебникова Бондаренко из Херсона. НГГ

Где прободают тополя жесть
Осени тусклого паяца,
Где исчезает с неба тяжесть
И вас заставила смеяться,
Где под собранием овинов
Гудит равнинная земля,
Чтобы доходы счел Мордвинов,
Докладу верного внемля,
Где заезжий гость лягает пяткой,
Увы, несчастного в любви соперника,
Где тех и тех спасают прятки
От света серника,
Где под покровительством Януси
Живут индейки, куры, гуси,
Вы под заботами природы-тети
Здесь, тихоглазая, цветете.
1912

Велимир Хлебников. Собрание сочинений в 6 т.
Ред. Р.В.Дуганова.
Москва: ИМЛИ РАН, Наследие, 2000.


(тоже?)

Снежно-могучая краса
С красивым сном широких глаз,
Твоя полночная коса
Предстала мне в безумный час.
Как обольстителен и черен
Сплетенный радостью венок,
Его оставил, верно, ворон,
В полете долгом одинок.
И стана белый этот снег
Не для того ли строго пышен,
Чтоб человеку человек
Был звук миров, был песнью слышен?
1912

Велимир Хлебников. Собрание сочинений в 6 т.
Ред. Р.В.Дуганова.
Москва: ИМЛИ РАН, Наследие, 2000.



Сегодня снова я пойду
Туда, на жизнь, на торг, на рынок,
И войско песен поведу
С прибоем рынка в поединок!
<1914>

В.Хлебников. Стихотворения и поэмы.
Библиотека поэта. Малая серия. Изд-е 3-е.
Лениград: Советский писатель, 1968.

 


Ивановские среды. Хлебников и Вячеслав Иванов

 

 

 

 

 

 

В "Розе Мира" Даниила Андреева - есть интересный раздел где автор рассуждает что в век заката христианства (или может - кризиса) - искусство создало многих новых вестников для души и сердца народа русского. Там анализируется путь таких вестников как Блок, Толстой и др. "Серебрянный Век", одним из идейных вдохновителей был Вячеслав Иванов - был расцветом Искусства (с большой буквы) как формы религии. В ХХ веке многие говорили - что в СССР (например) искусство стало религией.

__________________________________________________________________

Думаю - после появления в мире Т. - многие светлые (вобщем-то) души переориентировались (в русском мире). Почему была избрана именно Т. а не рер. мир - причина в ориентации на Т. - "точки сборки" нашего интернет-общества - Вячеслава Иванова...

__________________________________________________________________

В 1993-1995 гг. у меня было подобное открытие ментальной памяти о воплощениях. Разница с данным эпизодом в том что там точкой сборки был (отец) Израиль (он же Тиберий и отец Одиссея) (Бондаренко из Херсона - приятельница Хлебникова на фото - была Пенелопой). Он сам отбирал приходящих в его отдел устраиваться на работу конструкторов. Там были люди из древней истории и из истории российской власти (люди власти). Там была похожая ситуация в том смысле (как по Библии) что:


"...видимо Иосиф - милее нас отцу нашему, а ведь нас - толпа!"


Что касается отношений в группе Вячеслава Иванова - он всегда думал (почему-то) что Хлебников не только "ангел", но - гений русской поэзии - "нарывший" новых ходов для русской Поэзии (словесности) лет на 200. Когда его прямо спросили - почему он не поддержал при этом публично в печати творчество Хлебникова - это могло бы помочь молодому поэту - он печально ответил что "судьба всех Гениев всех времен - быть осмеянными толпою".

 

Хлебников и Вячеслав Иванов (по книге Софьи Старкиной) Часть 1 Знакомство:

 

(Казань. НГГ) Среди «барышень», которыми Хлебников увлекался летом 1908 года, была Вера Иванова-Шварсалон, падчерица, позднее – жена Вячеслава Иванова. Вячеслав Иванов с семьей тоже этим летом отдыхал в Судаке на даче у Аделаиды и Евгении Герцык. Прошло меньше года с тех пор, как скончалась его жена Лидия Зиновьева-Аннибал (Несколькими постами выше я неправильно указал год ее кончины. НГГ), и Иванов вел уединенный образ жизни. Тем не менее их личное знакомство с Хлебниковым состоялось. В Крыму в это время отдыхали многие деятели русской культуры, с которыми позже сблизится Хлебников.

Результатом разговоров с Вячеславом Ивановым стало то, что Хлебников окончательно решил покинуть провинциальную Казань, родительский дом и перебраться в столицу, чтобы заняться литературой всерьез.

 

Хлебников и Вячеслав Иванов (по книге Софьи Старкиной) Часть 2 На Башне:

 

В апреле (Питер 1909 г. НГГ) на «башне» начинает работу Академия стиха. «Башней» называли квартиру поэта Вячеслава Иванова в доме на Таврической улице в Петербурге (дом 25, квартира 35). Это была большая квартира на последнем этаже с круглой угловой комнатой, откуда и пошло название «башня». Форма комнат была причудливая, так как это были разрезы круга. Посещать «башню» считалось почетным. Все равно что получить своего рода диплом на принадлежность к высшему слою интеллигенции. Хозяин «башни» был человек разносторонне образованный, настоящий ученый-энциклопедист. Однажды он помогал дочери сделать домашнее задание по немецкому языку: надо было сравнить произведения Шиллера и Гёте. Иванов написал для дочери это сочинение на изящном старинном языке прошедшей эпохи, который был присущ обоим поэтам. Конечно, преподаватель подумал, что это сочинение списано со старой книги.

 

На «башне» перебывала вся литературная, художественная, музыкальная элита Петербурга и Москвы. Гости и друзья не только приходили, но даже останавливались: кто на два-три дня, кто и надолго. Когда стало не хватать двух квартир, пришлось проломить стену и вставить дверь, соединяющую еще и с третьей квартирой. В ней одно время жил Михаил Кузмин. За обедом на «башне» всегда сидели человек восемь-девять и больше. Обед затягивался, самовар не переставал работать до поздней ночи. Кто только не сиживал за столом: крупные писатели, поэты, философы, художники, актеры, музыканты, профессора, студенты, начинающие поэты, оккультисты; люди полусумасшедшие на самом деле и другие, выкидывающие что-то для оригинальности; декаденты, экзальтированные дамы. Как пишет Лидия Иванова, дочь поэта, разговоры были оживленные, но непонятные. Матреша, кухарка, однажды сказала ей: «Странно! Говорят по-русски? А ничего нельзя понять!»

 

У Иванова собирались по средам. Правда, среды скорее можно назвать четвергами: они начинались за полночь. Хозяин, вспоминает Андрей Белый, «являлся к обеду: до – кутался пледом, с обвернутой головой утопал в корректурах на низком постельном диване, работая, не одеваясь, отхлебывая черный чай, подаваемый прямо в постель: часа в три; до – не мог проснуться, ложась часов в 8 утра, заставляя гостей с ним проделывать то же; к семи с половиной вечера утренний, розовый, свежий, как роза, умытый, одетый, являлся обедать... Чай подавался не ранее полночи; до – разговоры отдельные в „логовах“ разъединенных».

По просьбе молодых поэтов Вячеслав Иванов прочел им курс лекций по теории стиха. Владимир Пяст вспоминал: «Появилась большая аспидная доска; мел в руках лектора; заслышались звуки „божественной эллинской речи“: раскрылись тайны анапестов, пеонов и эпитритов, „пародов“ и „экзодов“. Все это ожило и в музыке русских, как классических, так и современных стихов. В качестве диспутантов и оппонентов выступали представители старшего поколения: сам „мэтр“ Вячеслав Иванов; ученый-эллинист, преподаватель университета Фаддей Францевич Зелинский; переводчик Еврипида, прекрасный поэт-лирик Иннокентий Федорович Анненский. Молодежь играла роль хора, вопреки обычаю греческой трагедии, безмолвного и безгласного».

 

На первых трех заседаниях было говорено о стихе вообще, о системах стихосложения и о пяти метрах русского стиха, потом был начат разговор о рифме. Затрагивалась также система понятий античного стихосложения. На последующих заседаниях в апреле – мае были рассмотрены вопросы о бедной и богатой рифме, о белом стихе, затем – фоника, семантическая и эмоциональная окраска звуков, строфика и твердые формы и некоторые другие вопросы. Среди посетителей были Осип Мандельштам, Николай Гумилёв, Алексей Толстой, Елизавета Дмитриева и многие другие. Лекции оказались исключительно полезны молодым поэтам, и решено было с началом нового сезона их продолжить.

 

Одновременно в литературно-художественных кругах, близких к «башне», полным ходом идет подготовка нового журнала. Наметившийся кризис символизма означал и кризис основных символистских изданий: «Весы» и «Золотое руно» доживали последний год. Нужны были новые идеи, новые люди, новые принципы. Организатором нового издания стал поэт, издатель, художественный критик, а позднее – мемуарист и историк искусства Сергей Маковский, сын художника Константина Маковского. Идея создать новый журнал обрела реальные очертания только весной 1909 года, после встречи Сергея Маковского с Иннокентием Анненским. В числе ближайших участников намечались как мэтры – Иванов, Брюсов, так и молодые поэты – Гумилёв, Волошин и другие. В мае 1909 года состоялось первое организационное собрание. Задачами «Аполлона» (так назвали новый журнал), как они представлялись на том этапе, было «давать выход росткам новой художественной мысли» (И. Анненский): «Доступ на страницы „Аполлона“ найдет только подлинное искание Красоты, только серьезное отношение к задачам творчества. Начало аполлонизма, т. е. принцип культуры – „выход в будущее через переработку прошлого“, по нашему мнению, в одинаковой ме<ре> несовместимо с безоглядностью и с академизмом. Мы живем в будущем, но мы знаем, что прошлое в свою очередь тоже было когда-то будущим, что наше будущее станет когда-нибудь прошлым».

 

Хлебников и Вячеслав Иванов (по книге Софьи Старкиной) Часть 3 Футуризм Хлебникова:

 

Под такой декларацией мог бы подписаться и Хлебников, но уже к концу 1909 года выяснилось, что все основные провозглашенные принципы он понимает иначе, чем Маковский и его друзья. Уже первый футуристический альманах «Садок судей», вышедший в апреле 1910-го, с точки зрения аполлоновцев был именно «безоглядностью», с которой несовместим «принцип культуры», или литературным фокусничеством, полным «наивно или расчетливо придуманных „новых ощущений“, шутовских эффектов, притязательных поз». «Новая правда» и «новая красота», провозглашенная Маковским, была на самом деле чрезвычайно консервативна. Тем не менее «Аполлон» счастливо просуществовал до 1917 года, что для художественного журнала не так уж мало. В «Аполлоне» печатались стихи Гумилёва, Мандельштама, Ахматовой, Кузмина, Волошина.

 

Хлебников и Вячеслав Иванов (по книге Софьи Старкиной) Часть 4 «Подстерегатель»:

 

(Май 1909 г. НГГ) За две недели Иванов и Хлебников узнали друг друга, поняли друг друга и раскрылись друг другу так, будто близкое общение и дружба между ними продолжались по крайней мере несколько лет. Надо полагать, юный поэт высказал тогда мэтру то, что прочие посетители «башни» поняли гораздо позже. Неоднократно бывший председателем на «башенных» заседаниях философ Николай Бердяев говорил об Иванове так: «Это был самый замечательный, самый артистический позер, какого я в жизни встречал, и настоящий шармер... В. Иванов был незаменимым учителем поэзии. Он был необыкновенно внимателен к начинающим поэтам. Он вообще много возился с людьми, уделял им много внимания. Дар дружбы у него был связан с деспотизмом, с жаждой обладания душами... Его пронизывающий змеиный взгляд на многих, особенно на женщин, действовал неотразимо. Но в конце концов люди от него уходили. Его отношение к людям было деспотическое, иногда даже вампирическое, но внимательное, широкоблагожелательное». Эта мысль присутствует и в мемуарах Андрея Белого, и в мемуарах Анны Ахматовой. Как бы в ответ на подобные упреки Иванов говорит Хлебникову:

 

Нет, робкий мой подстерегатель,

Лазутчик милый! Я не бес,

Не искуситель – испытатель,

Оселок, циркуль, лот, отвес.

 

Измерить верно, взвесить право

Хочу сердца – и в вязкий взор

Я погружаю взор, лукаво

Стеля, как невод, разговор.

 

И, совопросник, соглядатай,

Ловец, промысливший улов,

Чрез миг – я целиной богатой,

Оратай, провожу волов:

 

Дабы в душе чужой, как в нови,

Живую взрезав борозду,

Из ясных звезд моей Любови

Посеять семенем – звезду.

 

Хлебников и Вячеслав Иванов (по книге Софьи Старкиной) Часть 5 Посвящение в Поэты:

 

Осень и начало зимы 1909/10 года стали для Хлебникова периодом наибольшего сближения с «башенным» кругом. Из посетителей и обитателей «башни» Хлебников сошелся, кроме Вячеслава Иванова, только с молодым немецким поэтом Иоганнесом фон Гюнтером и Михаилом Кузминым, которого называет своим учителем. Вот каким предстал Хлебников перед завсегдатаями «башни» по воспоминаниям Гюнтера: «Очень стройный, довольно крупный, белокурые волосы расчесаны на пробор; высокий могучий лоб. А под ним – пустые, прозрачно-голубые глаза чудака-сумасброда. Первое впечатление – бесцветное, ибо маленький рот с бледными, девственными губами почти ничего не произносил... Его попросили почитать. Он достал из кармана какие-то смятые листки и стал тихо читать – он вообще говорил очень тихо и сильно запинался; но то, что он прочел, настолько отличалось от символистской поэзии, что мы изумленно посмотрели друг на друга. Мы – это Вяч. Иванов и Кузмин, пригласившие меня послушать. Не символы, но и не социалистическая проповедь. Здесь были птицы, которым он сам давал видовые названия, были невероятные образы, но прежде всего интенсивные упражнения над языком, казавшиеся поначалу весьма произвольными, – своего рода игра, чтобы докопаться до корней слов. Сдержанная замкнутость Хлебникова вызывала порой тревожное чувство: этот молодой человек казался иногда не вполне нормальным. Мысль о том, что перед нами природный гений, не приходила нам в голову во время этой первой встречи... Иванов, опытный ревнитель муз, стал внушать Хлебникову, что ему следует еще много и систематически заниматься вопросами поэтической формы. Однако молодого человека это совсем не интересовало. За его запинающейся немотой скрывалась несгибаемая воля, не позволявшая ему сойти с избранного им пути. Когда уже поздно ночью Хлебников ушел, нам стало ясно, что мы встретились с весьма незаурядным человеком, чей путь будет не из легких. Похоже, он мечтал о каком-то литературном будущем, да и у нас сложилось о нем впечатление как об умном и образованном человеке. В остальном же он был скромен, немного застенчив, легко смущался и краснел, словно девушка, но был приветлив и хорошо воспитан».

На «башне» происходит посвящение Хлебникова в поэты. Начало новой жизни ознаменовано было переменой имени. Здесь он берет себе в качестве литературного псевдонима южнославянское имя Велимир. Впервые именем Велимир он подписался в письме Иванову еще в мае 1909 года.

 

Башня Иванова

 

 

Вот воспоминание о первом литературном салоне где принимал участие Хлебников осенью-зимой 1909-1910 гг (Софья Старкина - начало книги...) :


 

Увлечение всего салона Теософией

 

Нечто подобное пишет Бердяев о том что перед революцией в салонном обществе двух столиц России появились посланцы немецких антропософов.

__________________________________

...В дневнике Кузмина есть немало записей, относящихся к Хлебникову, например такая: «...в его вещах есть что-то очень яркое и небывалое». 20 сентября Кузмин пишет, что Хлебников «читал свои вещи гениально-сумасшедшие».


На «башне» в это время сильны были оккультные увлечения и интерес к антропософии Рудольфа Штайнера. Когда Хлебников появился у Иванова, он еще застал там Анну Минцлову, главную проводницу оккультных идей. После смерти Лидии Зиновьевой-Аннибал эти идеи имели сильное влияние на Вячеслава Иванова. Увлечения оккультизмом не избежал практически никто из посетителей «башни», и можно только удивляться, как это удалось сделать Хлебникову.

...

 

 

Хлебников и Кондолиза Райс

 

 

В первом ряду слева-направо: Анна Рудольфовна Минцлова (ясновидящая), Иванов, Кузьмин. Во втором ряду слева – инкарнация Кондолизы Райс.

 

Различимые Признаки:


1) Похожая улыбка.
2) Похожая прическа (такое бывает часто).
3) Конди знает русский и поднялась как "советолог" - специалист по России при Буше старшем.
4) Интересное совпадение с подарком Медведеву - плаката из авангардного искусства начала ХХ века.

 

 


Лиля Брик и поэт-футурист Владимир Маяковский

В фильме «Буратино» - соответствуют Мальвине и Пьеро

 

 

Я хочу дать Вам своё "прозрение" как абсолютный шизоид - на одной интуиции. Костя и некоторые другие - встречались с Танюшкой и Креатором. Я - нет. Я разговаривал с Танюшкой в скайпе и кроме впечатления от голоса и образа мыслей у меня осталась совсем маленькая фотка-аватарчик Танюшки. (Я его здесь приводить не буду.) Кем они были в прошлой инкорнации. (?) Итак - на одной интуиции. Друзья - скажите мне - если я неправ - (но только в том случае если непохоже)...


Может такое быть ?? Владимир Маяковский был в той первой "Великой" четверке первых футуристов: Д. Бурлюк, Крученых, Маяковский, Велимир Хлебников. Из известных Советских поэтов именно достижения Маяковского (в наибольшей степени) и отчасти - Пастернака - сделал возможными и "опередил" Хлебников.

 

 

                                                       Лиля Брик                                                                                    Владимир Маяковский

 

 

 

 

 

Софья Старкина "Велимир Хлебников" ЖЗЛ: Лиля, Маяковский и Хлебников


Хлебников старше Маяковского, и тот всегда признавал Хлебникова своим учителем. В то же время относился Маяковский к нему несколько настороженно, особенно в последние годы, восторгался отдельными хлебниковскими строками. Якобсон вспоминает такой случай: когда он работал с хлебниковскими рукописями, подошел Маяковский и увидел такие строки: «Из улицы улья / Пули как пчелы / Шатаются стулья...» Маяковский это прочел и сказал: «Вот если бы я умел писать, как Витя...»


Отношение Хлебникова к Маяковскому было иным. Велимир относился к своему младшему другу с неизменной нежностью и искренностью. Это хорошо видно в его стихотворных обращениях:


Ну, тащися, Сивка, по этому пути
Шара земного, – Сивка Кольцова, кляча Толстого.
Кто меня кличет из Млечного Пути?
А? Вова!
В звезды стучится!
Друг! Дай пожму твое благородное копытце!



Многие стихи Хлебникова 1919 года непосредственно связаны с кругом Маяковского и Бриков. Однажды у Бриков в гостях были Маяковский, Хлебников, Якобсон, Пастернак и Нейштадт. Сначала зашел разговор о «поэтическом зрении». Потом предложили играть в буриме с одним условием: изображать лишь то, что находится в комнате. В игре приняли участие все, включая Велимира. В результате о заданных рифмах он позабыл, но стихотворение получилось интересное:



Напитка огненной смолой
Я развеселил суровый чай,
И Лиля разуму «долой»
Провозглашает невзначай.
И пара глаз на кованом затылке
Стоит на страже бытия.
Лепешки мудрые и вилки,
Цветов кудрявая и смелая семья.
Прозрачно-белой кривизной
Нас отражает самовар,
Его дыхание и зной,
И в небо падающий пар —
Всё бытия дает уроки,
Закона требуя взамен потоки.



Как вспоминает Нейштадт, «чай был без сахара, суровый. Хлебникову (он промочил ноги) влили в стакан для профилактики чего-то крепкого. На столе стояло блюдо с ржаными лепешками, лежали вилки». А Якобсон пишет, что Хлебников по поводу чая с ромом сказал: «Какой это был гениальный человек, который придумал, что можно пить чай с ромом».
Хлебникова, как мы уже неоднократно видели, «приручить» было невозможно. Родственными и дружескими заботами он неизменно пренебрегал, когда всё, казалось бы, складывалось хорошо. Лиле Брик тоже не удалось сделать из Хлебникова добропорядочного литератора и обывателя. Впрочем, Велимир возвращался и к родителям, и к друзьям так же неизменно и внезапно, как исчезал из их поля зрения. Когда в конце 1921 года он вновь появился в Москве у Маяковского, тот не удивился, а воспринял это как должное и опять – в меру своих сил – стал помогать другу.

 

Хлебников - Владимиру Маяковскому.

ПРИЗНАНИЕ
КОРЯВЫИ СЛОГ


Нет, это не шутка!
Не остроглазья цветы.
Это рок. Это рок.
Вэ-Вэ, Маяковский! — Я и ты,
Нас как сказать по-советски,
Вымолвить вместе в одном барахле?
По Рософесорэ,
На скороговорок скорословаре?
Скажи откровенно:
Хам!
Будем гордиться вдвоем
Строгою звука судьбой.
Будем двое стоять у дерева молчания,
Вымокнем в свисте.
Турок сомненья
Отгоним Собеским
Яном от Вены.
Железные цари,
Железные венцы
Хама
Тяжко наденем на голову,
И — шашки наголо!
Из ножен прошедшего — блесните, блесните!
Дни мира, усните,
Цыц!
Старые провопли, Мережковским усните,
Рыдал он папашей нежности нашей.
Звуки — зачинщики жизни.
Мы гордо ответим
Песней сумасшедшей
В лоб небесам.
Да, но пришедший
И не Хам, а Сам.
Грубые бревна построим
Над человеческим роем.
Начало 1922

 



Вера Хлебникова.  Кто это - не знаю. Предположительно Анна К. – участник форума - fyyf


Сестра поэта. Помогала ему и поддерживала его перед родней... Вышла замуж за одного художника - Митурича кажется. Их потомок - сейчас художница в Астрахани...

 

 

 

Лидия Дмитриевна Зиновьева-Аннибал (жена Вячеслава Иванова) Поэтесса и переводчица. Умерла в 1907 г. Предположительно это один из админов форума Елена С. – ник - hele

 

 

Хлебников и Давид Бурлюк


 

Хлебников - Давиду Бурлюку.

БУРЛЮК
С широкою кистью в руке ты бегал рысью
И кумачовой рубахой
Улицы Мюнхена долго смущал,
Краснощеким пугая лицом.
Краски учитель
Прозвал тебя
«Буйной кобылой
С черноземов России».
Ты хохотал,
И твой трясся живот от радости буйной
Черноземов могучих России.
Могучим «хо-хо-хо!»
Ты на все отвечал, силы зная свои,
Одноглазый художник,
Свой стеклянный глаз темной воды
Вытирая платком носовым и говоря: «Д-да», —
Стеклом закрывая
С черепаховой ручкой.
И, точно бурав,
Из-за стеклянной брони, из-за окопа
Внимательно рассматривал соседа,
Сверлил собеседника, говоря недоверчиво: «Д-да».
Вдруг делался мрачным и скорбным.
Силу большую тебе придавал
Глаз одинокий.
И, тайны твоей не открыв,
Что мертвый стеклянный шар
Был товарищем жизни, ты ворожил.
Противник был в чарах воли твоей,
Черною, мутною бездной вдруг очарован.
Братья и сестры, сильные хохотом, все великаны
С рассыпчатой кожей,
Рыхлой муки казались мешками.
Перед невидящим глазом
Ставил кружок из стекла
Оком кривой, могучий здоровьем художник.
Разбойные юга песни порою гремели
Через рабочие окна, галка влетала — увидеть, в чем дело.
И стекла широко звенели
На Бурлюков «хо-хо-хо!».
Горы полотен могучих стояли по стенам.
Кругами, углами и кольцами
Светились они, черный ворон блестел синим клюва углом.
Тяжко и мрачно багровые и рядом зеленые висели холсты,
Другие ходили буграми, как черные овцы, волнуясь,
Своей поверхности шероховатой, неровной —
В них блестели кусочки зеркал и железа.
Краску запекшейся крови
Кисть отлагала холмами, оспой цветною.
То была выставка приемов и способов письма
И трудолюбия уроки,
И было все чарами бурлючьего мертвого глаза.
Какая сила искалечила
Твою непризнанную мощь
И дерзкой властью обеспечила
Слова: «Бурлюк и подлый нож
В грудь бедного искусства»?
Ведь на «Иоанне Грозном» шов —
Он был заделан позже густо —
Провел красиво Балашов.
Россия, расширенный материк,
И голос Запада громадно увеличила,
Как будто бы донесся крик
Чудовища, что больше в тысячи раз.
Ты, жирный великан, твой хохот прозвучал по всей России,
И стебель днепровского устья, им ты зажат был в кулаке,
Борец за право народа в искусстве титанов,
Душе России дал морские берега.
Странная ломка миров живописных
Была предтечею свободы, освобожденьем от цепей.
Так ты шагало, искусство,
К песни молчания великой.
И ты шагал шагами силача
В степях глубокожирных
И хате подавал надежду
На купчую на земли,
Где золотились горы овинов,
Наймитам грусти искалеченным.
И, колос устья Днепра,
Комья глины людей
Были послушны тебе.
С великанским сердца ударом
Двигал ты глыбы волн чугуна
Одним своим жирным хохотом.
Песни мести и печали
В твоем голосе звучали.
Долго ты ходы точил
Через курган чугунного богатства,
И, богатырь, ты вышел из кургана
Родины древней твоей.
Осень 1921

 

 

Хлебников и Александр Блок (Александр Македонский)



 

 

 

 

Из не вошедшего в Агни Йогу "Откровение":

 

План объединения Европы и Азии - основанный на Александре
Александр Великий и Камень…

 

680 2 мая

...
Напомню о другом плане - объединение Азии с Европой. Когда Александр
Македонский начал дело великое, он тем же путем, отослав
возлюбленную Мелиссу, нарушил кору судьбы.

 

Оба, Наполеон и Александр Македонский, имели предсказания о камне, но
человеческая природа затемняет ясность задачи. Правда, они отдавали
его с лучшим чувством возлюбленным, но потом теряли связь,
затемненные звериными вспышками. Его должна носить женщина, которой
отдано лучшее чувство. Ябучтуу хранила его, и Курновуу одевал его на
праздник Солнца. Мы говорим об истинном чувстве, а не об обычаях
времени.

_______________________________________________________

 

Андрей Кузнецов стихи не писал. Даже когда мы обменивались шуточными стихотворными посланиями на 3-4 курсе. К учебе относился дерзко, пропуская большинство занятий и испытывая преподавателей этим на прочность. Родом из Уфы...

Ваш покорный слуга посвятил ему четверостишье (он женился в нашей группе рано):

Как утомленный боем ратник
В блестящем панцире дождей
Своей судьбы немой превратник
Уж слышит плачь своих детей...

 

 

Хлебников и В.Каменский (Дмитрий Быков)

 

 

 

Каменский о творчестве Хлебникова

 

Каменский пропел настоящий дифирамб Хлебникову: «Журчей с горы Русской поэзии. И как журчей он стремист в своем зачарованном беге и в каждом отдельном движении его победа и строгая мудрость завершения. Каждые два-три слова его, взятые случайно, – поэма, мысль, красота, самоцельность... Хлебников – это примечательнейшая личность, доходящая в своем скромном, каком-то нездешнем уединении до легендарной святости, своей гениальной непосредственностью сумел так просто, так убедительно строго пересказать всю русскую поэзию во имя современного искусства. Хлебников походит на астраханского ушкуйника с всегда согнутой спиной, на которой гаманей с самоцветными редкой красы каменьями; с всегда затаенной тихой улыбкой татарина, чующего за Каспием-океаном краски персидских ковров в гаремах; и с русской, до глубины глубин русской душой баяна из Великого Новгорода, чьи песни с озера Грустин семицветной радугой перекинулись в Великую Современность. Гений Хлебникова настолько безбрежен в своем разливе словоокеана, что нам, стоящим у берега его творчества, вполне достаточно и тех прибойных волн, которые заставляют нас преклониться перед раскинутым величием словопостижения».

 

 

Хлебников и Каменский

 

Хлебников попал в «Весну» почти случайно: он прочел объявление о том, что журнал «Весна» приглашает молодых авторов явиться с рукописями. В редакции «Весны» (она помещалась в квартире Шебуева) состоялась чрезвычайно важная для Хлебникова встреча. Редактором журнала был тогда Василий Каменский, тоже молодой начинающий поэт, дебютировавший в «Весне» незадолго до этого. Об этой встрече Каменский вспоминает:

«Однажды в квартире Шебуева, где находилась редакционная комната, не было ни единого человека, кроме меня, застрявшего в рукописях.

Поглядывая на поздние вечерние часы, я открыл настежь парадные двери и ожидал возвращения Шебуева, чтобы бежать в театр.

Сначала мне послышались чьи-то неуверенные шаги по каменной лестнице.

Я вышел на площадку – шаги исчезли.

Снова взялся за работу.

И опять шаги.

Вышел – опять исчезли.

Я тихонько спустился этажом ниже и увидел: к стене прижался студент в университетском пальто и испуганно смотрел голубыми глазами на меня.

Зная по опыту, как робко приходят в редакцию начинающие писатели, я спросил нежно:

– Вы, коллега, в редакцию? Пожалуйста. Студент что-то произнес невнятное.

Я повторил приглашение:

– Пожалуйста, не стесняйтесь. Я такой же студент, как вы, хотя и редактор. Но главного редактора нет, и я сижу один.

Моя простота победила – студент тихо, задумчиво поднялся за мной и вошел в прихожую.

– Хотите раздеться?

Я потянулся помочь снять пальто с позднего посетителя, но студент вдруг попятился и наскочил затылком на вешалку, бормоча неизвестно что.

– Ну, коллега, идите в кабинет в пальто. Садитесь. И давайте поговорим.

Студент сел на краешек стула, снял фуражку, потер высокий лоб, взбудоражил светлые волосы, слегка по-детски открыл рот и уставился на меня небесными глазами.

Так мы молча смотрели друг на друга и улыбались.

Мне он столь понравился, что я готов был обнять это невиданное существо.

– Вы что-нибудь принесли?

Студент достал из кармана синюю тетрадку, нервно завинтил ее винтом и подал мне, как свечку:

– Вот тут что-то... вообще... И больше – ни слова.

Я расправил тетрадь: на первой странице, точно написанные волосом, еле виднелись какие-то вычисленья, цифры; на второй – вкось и вкривь начальные строки стихов; на третьей – написано крупно „Мучоба во взорах“, и это зачеркнуто, и написано по-другому: „Искушенье грешника“.

Сразу мои глаза напали на густоту новых словообразований и исключительную оригинальность прозаической формы рассказа „Искушенье грешника“...»

Рассказ был опубликован в ближайшем номере. Итак, в октябре 1908 года литературный дебют Хлебникова состоялся.

 

Василий Каменский, «благословивший» первую публикацию Хлебникова, тоже начинал тогда экспериментировать со словом, хотя делал это не так радикально, как Хлебников. Именно через Каменского позже Виктор Хлебников познакомится с будущими участниками футуристического движения. Каменский за «Искушение грешника» заплатил Хлебникову аванс. Но, по словам Каменского, на следующий день у Хлебникова «уже не было ни копейки»:

«Он рассказал, что зашел в кавказский кабачок съесть шашлык „под восточную музыку“, но музыканты его окружили, стали играть, петь, плясать лезгинку, и Хлебников отдал им весь свой первый аванс.

– Ну хоть шашлык-то вы съели? – заинтересовался я, сидя на досках его кровати.

Хлебников рассеянно улыбался:

– Нет... не пришлось... но пели они замечательно. У них голоса горных птиц».

В дальнейшем Хлебников так и не научился откладывать деньги или хотя бы разумно тратить их, чем необычайно раздражал многих своих родственников, неоднократно пытавшихся «научить его жить».

Так проходила осень 1908 года. В Петербурге Хлебников не старался обзавестись постоянным жильем, имуществом. Он поселился недалеко от университета, на Васильевском острове. Первый его адрес – Малый проспект, дом 19, квартира 20. Об этой «квартире» В. Каменский вспоминал:

«Хлебников жил около университета, и не в комнате, а в конце коридора квартиры, за занавеской.

Там стояли железная кровать без матраца, столик с лампой, с книгами, а на столе, на полу и под кроватью белелись листочки со стихами и цифрами.

Но Хлебников был не от мира сего и ничего этого не замечал».

 

 

Хлебников и Николай Гумилев

 

 

Лившиц рассказывает:

Мы мрачно молчали, стараясь найти выход из тупика.

Вдруг лицо Велимира прояснилось.

– А не взять ли нам денег у Гумилёва?

– У Гумилёва? Но почему же у него?

– Потому, что он в них не стеснен, и потому, что он наш противник.

– Неудобно обращаться к человеку, который после нашего манифеста еле протягивает нам руку.

– Пустяки! Я сначала выложу ему все, что думаю о его стихах, а потом потребую денег. Он даст. Я сейчас еду в Царское, а вы на сегодня же пригласите Лелю и Лилю в „Собаку“ (Кафе поэтов «Бродячая Собака». НГГ).

Он исчез, надев для большей торжественности мой злополучный цилиндр.

К вечеру он возвратился, видимо, довольный исходом поездки. Выполнил ли он в точности свое намерение или нет, об этом могла бы рассказать одна Ахматова, присутствовавшая при его разговоре с Гумилёвым, но деньги он привез.

 

К весне 1914 года Хлебников поссорился со многими друзьями и несколько разочаровался в них, да и в футуризме тоже.

Он пытается найти себе союзников в рядах акмеистов и символистов. Еще в октябре 1911 года в Петербурге возник Цех поэтов, куда вошли многие «башенные» знакомые Хлебникова: Ахматова, Гумилёв, Мандельштам, Городецкий и другие. В недрах Цеха вызревала программа акмеизма. Акмеисты (от греческого акмэ – острие, вершина) противопоставили себя символизму. В манифесте «Наследие символизма и акмеизм» Николай Гумилёв писал: «Русский символизм направил свои главные силы в область неведомого. Попеременно он братался то с мистикой, то с теософией, то с оккультизмом. Некоторые его искания в этом направлении почти приближались к созданию мифа». Словно бы от имени символистов Гумилёв спрашивает, как относятся к проблеме непознаваемого представители нового течения, и сам же отвечает: «Первое, что на такой допрос может ответить акмеизм, будет указанием на то, что непознаваемое по самому смыслу этого слова нельзя познать. Второе – что все попытки в этом направлении – нецеломудренны. Вся красота, все священное значение звезд в том, что они бесконечно далеки от земли и ни с какими успехами авиации не станут ближе... Всегда помнить о непознаваемом, но не оскорблять своей мысли о нем более или менее вероятными догадками – вот принцип акмеизма».

 

Если для символистов поэзия была таинством, божественным даром, то участники Цеха поэтов решили сделать ее ремеслом, подобно средневековым мейстерзингерам. Синдиками, или старейшинами Цеха стали Гумилёв и Городецкий. Ахматова исполняла обязанности секретаря. На заседаниях Цеха адепты нового направления по очереди читали свои стихи, затем следовал разбор прочитанного, причем не дозволялось говорить «без придаточных предложений», свое мнение необходимо было мотивировать. В соответствии с указаниями синдиков поэты должны были работать над своими стихами. Еще совсем недавно на «башне» у Вячеслава Иванова Гумилёв и Городецкий сами находились на положении учеников, теперь же они – учителя, мэтры.

Деятельность Цеха ознаменовалась выходом нескольких поэтических сборников: первая книга стихов Анны Ахматовой «Вечер», сборник Елизаветы Кузьминой-Караваевой (в будущем – Мать Мария, участница Сопротивления) «Скифские черепки», сборники «Дикая порфира» Михаила Зенкевича и «Аллилуйя» Владимира Нарбута – таким плодотворным был 1912 год. Несмотря на авторитарный стиль руководства, несмотря на излишний, подчеркнутый эстетизм, Цех поэтов вызывал у Хлебникова гораздо больше симпатии, чем многие футуристические группировки. Его привлекало серьезное отношение к поэтическому труду, обновление поэтического языка и поэтической техники, обновление поэтических тем.

В манифестах и Гумилёв, и Городецкий провозглашали тотальное обновление всего арсенала поэтических средств, не случайно еще одним названием всего движения становится «адамизм» – от ветхозаветного Адама, дающего имена всем живым существам на Земле. «Лишь девственные наименованья / Поэтам разрешаются отсель», – говорит Гумилёв в стихах. «Как адамисты, мы немного лесные звери», – заявляет он в уже цитировавшемся манифесте. Этот пафос был чрезвычайно близок Хлебникову и его ближайшим соратникам. Алексей Крученых, совершенно независимо от Гумилёва, сравнивает поэта с Адамом.

 

 

 

 

 

 

 

Хлебников и художник Ларионов Михаил Федорович

 

Родился в 1881 в Тирасполе. Умер в 1964 в Fontenay-aux-Roses, Франция. Учился в Московской Школе Искусств (1898-1910). В 1906 году путешествовал по Парижу и Лондону. Был организатором выставок Гирлянда (1908), Звено (1908), Бубновый валет (1910)*, Ослиный хвост (1912)*, Мишень (1913), №4 (1914) и сам участвовал во многих других выставках, таких как: Мир искусства (1906, 1911-1913), Союз Русских Художников (1906-1910), Золотое руно (1908-1910), Союз молодежи (1908), Черный всадник (Мюнхен, 1912), выставка русского искусства в Париже и Берлине (1906), Международная Выставка в Венеции (1907) и мн.др. В 1923 в Токио состоялась его совместная выставка с Натальей Гончаровой. До 1915 проживал в Москве, затем в Париже. Между 1914 и 1929 работал над театральными декорациями к постановкам Сергея Дягилева.

 

 

 

Хлебников и Ларионов лето 1910 г

 

В то лето в Чернянке вместе с Хлебниковым гостил Михаил Ларионов, в будущем один из столпов русского авангарда, а тогда молодой начинающий художник, только-только нащупывающий свою манеру в живописи. Еще несколько лет будут сотрудничать Бурлюк и Хлебников с М. Ларионовым, затем поссорятся. Впрочем, и в это лето между ними происходили стычки. Д. Бурлюк написал портрет Хлебникова. Портрет был сырой. Хлебников настоял, что повезет портрет своим родителям, будет держать в руках, в Херсоне его запакует в бумагу. Как рассказывает Бурлюк, «подали коляску; франт Ларионов со своими чемоданами занял все места в экипаже, Хлебников, держа свое „эффиджи“, пристроился сбоку; Ларионов, боясь за свой костюм, рассвирепел, вырвал холст из рук поэта и швырнул картину лицом вниз в абрикосовую пыль Тавридской земли...». «Практичный, ловкий в жизни, оборотистый Ларионов, – пишет Бурлюк, – терпеть не мог Хлебникова как соседа в жизни. Он возмущал его неприспособленностью». (Надеюсь – только в этом смысле… :( .НГГ)

Бурлюки и Ларионов активно готовились к выставке, которая вскоре должна была открыться в Москве. Новые принципы в живописи и поэзии еще только закладывались, и Д. Бурлюк, художник менее талантливый, чем Ларионов, очень чутко улавливал все новые веяния, новые приемы и едва ли не первым применял их.

 

…Так выступал на первом диспуте Давид Бурлюк.

Затем говорили оппоненты, а после этого на сцену вышла Наталья Гончарова. Гладко зачесанные волосы, пылающий взор и резкие, угловатые движения придавали ей сходство с экзальтированными эсерками. Звонким, сухим голосом она протестовала: среди картин, показанных Давидом Бурлюком в качестве продукции «Бубнового валета», были две ее вещи. Это подтасовка, ибо она, Гончарова, принадлежит к другой группе, к «Ослиному хвосту». Слова эти вызвали невообразимый смех зрителей. Гончарова выдержала напряженную паузу и укоризненно возразила: «Над названием смеяться нечего. Посмотрите сначала выставку, тогда и смейтесь». Это было сказано так внушительно, что хохот умолк. Гончарова стала рассказывать о своей работе и возражать Бурлюку. Ее проводили рукоплесканиями. После этого выступил Михаил Ларионов, но его публика уже не захотела слушать. Сквозь шум, свист и возгласы «долой!» он выкрикивал бессвязные фразы о консервативности «Бубнового валета», об оригинальности французов и ослинохвостцев, обкрадываемых «Бубновым валетом». И, с ожесточением ударив кулаком по кафедре, сошел с эстрады под вой и улюлюканье всего зала. «Господин председатель! Избавьте нас от ослиных копыт!» – завопил в публике какой-то студент. Ларионов бросился в публику. «Кто это сказал! Я его вызову на дуэль!» Его с трудом удержали, успокоили и куда-то оттиснули.

Скандалы и самые настоящие потасовки сопровождали выступления поэтов и художников-футуристов, представителей левых радикальных течений. Надо сказать, что провоцировали скандалы чаще всего сами выступающие. Ларионов призывал своих соратников «орудовать всеми средствами вплоть до графина по голове». А в 1913 году Ларионов был оштрафован за потасовку на диспуте «Мишени». Ларионов обжаловал постановление суда, утверждая, что «стулом и лампой он будто бы в публику не бросал» и «Бонч-Томашевского не бил», а Гончарова заявила в ответ на вопрос, бросали ли чем-нибудь в публику во время скандала: «Я не видела, чтобы кидали, но осколки стакана поднимала».

 

 

Хлебников и актриса Ольга Судейкина

 

ГЛЕБОВА-СУДЕЙКИНА ОЛЬГА АФАНАСЬЕВНА (1885–1945)


Русская актриса, танцовщица, художник, скульптор. По словам А.А.Ахматовой, Глебова-Судейкина была одним из наиболее ярких символов своего времени, подругой и музой многих поэтов-современников (М.Кузмина, Ахматовой, Ф.Сологуба, В.Князева, И.Северянина, Г.Иванова, Вс.Рождественского), упоминается в письмах и произведениях А.Блока, по преданию, именно ей посвящено стихотворение В ресторане (1910).

 

 

 

 

Хлебников, живя в Петербурге, вновь сближается с кругом Ахматовой и ее друзей – Артуром Лурье, Ольгой Судейкиной. Раньше, в годы футуристических и акмеистических баталий, они часто виделись в «Бродячей собаке», и Хлебников даже посвящал Ахматовой свои стихи. Теперь Хлебников приходит в дом 18 на Фонтанку – к Ольге Судейкиной. Судейкина, «Коломбина десятых годов», как назовет ее Ахматова в «Поэме без героя», актриса и художница, иногда приглашала Хлебникова к чаю. Однажды она попросила его прочесть стихи, и он прочел стихи о войне, которая в то время представлялась ему исключительно как кровавая, бессмысленная бойня. Это стихотворение Хлебников считал очень важным и много раз перерабатывал его, включая в различные подборки своих произведений.

 

Где волк воскликнул кровью:

«Эй! Я юноши тело ем», —

Там скажет мать: «Дала сынов я».

Мы, старцы, рассудим, что делаем.

Правда, что юноши стали дешевле?

Дешевле земли, бочки воды и телеги углей?

Ты, женщина в белом, косящая стебли,

Мышцами смуглая, в работе наглей!

«Мертвые юноши! Мертвые юноши!» —

По площадям плещется стон городов.

Не так ли разносчик сорок и дроздов?

– Их перья на шляпу свою нашей.

Кто книжечку издал: «Песни последних оленей»,

Висит рядом с серебряной шкуркою зайца,

Продетый кольцом за колени,

Там, где сметана, мясо и яйца.

Падают Брянские, растут у Манташева.

Нет уже юноши, нет уже нашего

Черноглазого короля беседы за ужином.

Поймите, он дорог, поймите, он нужен нам!

 

В стихотворении упоминаются акции Брянского машиностроительного завода и бакинского нефтепромышленного общества «А. И. Манташев и КО».

 

О чаепитиях у Судейкиной вспоминает ее близкий друг, композитор Артур Лурье. Он, как и многие другие, замечал бытовую неприспособленность Хлебникова, отчего многие в глаза называли его «идиотом». "Хлебников, – говорит Лурье, – был единственным встреченным мною в жизни человеком, который был абсолютно лишен бытовых реакций и бытовых проявлений. По этой причине он во многих вызывал недоумение: он был не такой, как все, следовательно – идиот." Надо сказать, что Хлебников все же умел становиться решительным, властным, саркастичным, но проявлял эти черты только в творческом плане, а не в бытовом.

 

 

Хлебников и художница Елена Гуро

 

Гуро (Нотенберг), Елена (Элеонора) Генриховна

 

Елена Гуро справа:

 

 

Елена Гуро с мужем художником-футуристом Матюшиным:

 

 

Родилась в Санкт-Петербурге в 1877. Умерла от лейкемии в усадьбе Уусикиркко в Финляндии (ныне — пос. Поляны Выборгского р-на, близ станции Каннельярви) 23 апреля (6 мая) 1913 г. Училась в рисовальной школе ОПХ (1890-1893), в студии Я. Ф. Ционглинского (1903-1905), где познакомилась со своим будущим мужем художником и композитором М. Ф. Матюшиным, и в частной школе Е. Н. Званцевой (1906-1907) под руководством Добужинского и Бакста. С 1909 года начинает сотрудничать с футуристами, работает над оформлением футуристических книг. Сама пишет стихи и прозу (Шарманка. Санкт-Петербург, 1909; Осенний сон. Санкт-Петербург, 1912; Небесные верблюжата. Санкт-Петербург, 1914; бедный рыцарь - незакончена и не издана). С 1909 года участвует в выставках: Импрессионисты (СПб 1909), Треугольник (СПб 1910) и Союз молодежи (СПб 1913 и 1914 - посмертная). Персональная выставка (была устроена Матюшиным) в Санкт-Петербурге, 1919.

 

Моя учительница литературы в средней школе (8-10 кл.) Хромова Татьяна Васильевна.

 

 

 

 


Отметила меня как интересного с ее точки зрения человека. Нас разделяли 5-6 лет ее Педагогического ВУЗа. Поразила меня тем в свое время, что учила класс активной жизненной позиции (на примере Высоцкого, например). После 10 класса с ней и несколькими одноклассниками по-этичнее - ездили на катере "Ракета" в поход в усадьбу художника Поленова. Под Тарусу.

 

 


 

Дом Матюшина – Санкт Петербург


В начале 1913 года Хлебников переезжает из Москвы в Петербург. Там штаб-квартирой «будетлян» становится дом Михаила Матюшина и Елены Гуро на Песочной, 10. Это был маленький деревянный домик на Петроградской стороне, тихой отдаленной окраине города. Квартира Матюшиных находилась на втором этаже, и у многих, поднимавшихся по шаткой лесенке, возникало ощущение, как пишет Б. Лившиц, что земное притяжение там ослаблено и находишься не то на Луне, не то где-то еще в космическом пространстве, но никак не на Земле. Во многом это ощущение возникало из-за хозяйки дома. Елене Гуро оставалось жить всего несколько месяцев. Она была больна лейкемией и знала это. И Хлебников, и Каменский, и Крученых относились к ней с большой нежностью. После выхода книги Гуро «Осенний сон», открывавшейся посвящением: «Отдаю эту книгу тем, кто понимает и кто не гонит», Хлебников писал ей: «В „Осеннем сне“ слышится что-то очень знакомое, многочисленные верблюжата, долговязые чудаки... рисунок юноши-призрака, тонкого, как хлыст, украшает книгу. Я принадлежу к числу понимающих ее и кто не гонит? Она дорога тем людям, кто увидит в ней водополье жизни, залившей словесность, и прочтет знаки дорогого».


В свою очередь и Елена Гуро с большой симпатией относилась к Хлебникову. В ее произведениях часто возникает образ бедного рыцаря, поэта, и там мы без труда узнаем образ Велимира Хлебникова:

 

«Наконец-то поэта, создателя миров, приютили. Конечно, понимавшие его, не презиравшие дыбом волос и диких свирепых голубых глазищ. С утра художники ушли, а вечером застали его бледным. Весь дрожал и супился. Забыл поесть и не нашел целый день, со свирепыми глазами и прической лешего. Случайно узнали и хохотали:
– Да, не ел! Забыл поесть, – ну, малый! Дрожит, как курица, согнувшись и живот в себя вобравши.
Меж палитрами консервы оказались. Колбасы купили с заднего крыльца лавочки.
Был час ночи. Купили и вернулись. После дрыхли наповал.
Рассвет шалил. Вода замерзла в чашке. Все выспались. Один поэт озябнул. Потому что одеяла ком на плечах и ком на пятках оказался, а спина довольствовалась воздухом. И Нормы провещали ему:


– Не быть тебе угретым, поэт, – хотя бы имел два теплых одеяла, тьму знакомых и семь теток, не быть, не быть тебе ни сытым, ни угретым.
Я боюсь за тебя. Слишком ты сродни пушистому ростку земляники, вылезающему из земли. И неспроста ты целуешь котят между ушками.
Я боюсь, как бы тебя не обидели люди».


В июне, после смерти Елены Гуро, Хлебников пишет Матюшину сочувственное письмо, где говорит, что образ Елены Генриховны многими нитями связан с ним. Впрочем, не у всех футуристов экзальтированность Елены Гуро находила сочувственный отклик. Бенедикт Лившиц, например, не смог найти с нею общий язык. Ему показалось, что она наглухо замкнулась в себе, точно владела ключом к загадкам мира и с этой высоты взирала на «суемудрое копошенье» и Лившица, и всех остальных.


Экзальтированность, тяга к мистическим переживаниям сказались у Елены Гуро и в том, что она выдумала себе несуществующего сына, писала для него стихи, писала его портреты, вела с ним разговоры. Многие – даже близкие ей люди, в том числе Василий Каменский, поверили этой мистификации и думали, что у Елены Гуро действительно умер сын.

 

В 1908—1910 Гуро и Матюшин входят в складывающийся круг русских кубофутуристов-«будетлян» (Давид Бурлюк, Василий Каменский, Велимир Хлебников), они встречаются в доме Матюшиных на Песочной улице в Петербурге (ныне Музей петербургского авангарда на улице Профессора Попова, Петроградская сторона), там основывается издательство «Журавль», в 1910 выходит первый сборник кубофутуристов «Садок судей», где участвует и Гуро. В 1910—1913 она активно выступает и как художник, на выставках левого «Союза молодёжи» и т. п.


В 1912 Елена Гуро выпускает второй сборник «Осенний сон» (положительная рецензия Вяч. Иванова), включающий одноименную пьесу, ряд фрагментов и иллюстрации автора. Наиболее известная её книга, состоящая в основном из стихотворений, но включающая дневниковые фрагменты — «Небесные верблюжата» (1914) — вышла посмертно. Творчество Гуро вызывало сочувственный отклик самых разных критиков, в том числе отрицательно настроенных к футуризму (так, Владислав Ходасевич противопоставлял её остальным футуристам).


Для творчества Гуро характерен синкретизм живописи, поэзии и прозы, импрессионистическое восприятие жизни, поэтика лаконического лирического фрагмента (влияние Ремизова, «симфоний» Андрея Белого, «стихотворений в прозе» Бодлера и связанной с ним традиции), свободный стих, эксперименты с заумью («Финляндия»). Излюбленные тематики: материнство (в ряде стихотворений отражена тоска по умершему сыну «Вильгельму Нотенбергу»[1], которого на самом деле не было), распространяющееся на весь мир, пантеистическое ощущение природы, проклятие городу, в некоторых стихотворениях социальные мотивы.


Елена Гуро умерла на своей финляндской даче от лейкемии, похоронена там же; могила её не сохранилась. Её памяти футуристы посвятили сборник «Трое», среди молодых петроградских поэтов в 1910-е поддерживался культ Гуро, существовало посвященное ей издательство «Дом на Песочной» (продолжавшее «Журавль»).

 

Мы знаем что среди первой семерки будтелян- (слово Хлебникова) -футуристов были Давид Бурлюк (написавший первый текст манифеста), Василий Каменский (пару раз бывший редактором журналов поэзии и познакомивший Хлебникова со многими поэтими-футуристами), Николай Бурлюк (весь 1913 г. потративший на переписывание произведений Хлебникова ), Владимир Маяковский (поддерживающий идею о "Председателях земного шара" и сделавшийся в 30-х главным советским поэтом, что спасло Хлебникова от забвения при СССР), Михаил Матюшин (художник и организатор будтелян в 1913-1914 гг), Бенедикт Лившиц (поэт и автор воспоминаний о будтелянах), Алексей Крученых (в к. 20-х, н. 30-х издававший в самиздате "неизданного Хлебникова"), Виктор Хлебников... Но есть пословица "шерше ля фам" ищите женщину... Елена Гуру не только предоставила свой дом под штаб-квартиру, она оформляла как художник издания футуристов (часто выходившие просто на бумажных обоях, чтобы подчеркнуть "фактуру материала"). Судя по ее отношению к Хлебникову - она была той женщиной футуризма. После ее смерти - к началу 1914 г. - Хлебников разочаровывается в футуризме.

 

 

Поэма Могол и Венера. Стихотворное размышление Хлебникова См. другие реинкарнации Светланы

 

 


В 1910 году вышла Хлебниковская вещь «Шаман и Венера». Там нашло отражение ментальное предчувствие Хлебникова сложностей в течении кармы (в отношениях с кармически близкими людьми) в связи с обращением на путь Т. путь напряженного искания чаши Истины… «Могол» здесь это конечно Махатма Мория. В 1910 году Хлебников уже посещал ивановские среды и был поверхностно знаком с Т. идеями. Слово «Могол» видимо возникло мистически из глубин сознания (подсознания). «Венера» - здесь - образ женщины близкой по знатным греко-римским воплощениям. По характеру – моя супруга Светлана Н. Она комментируя мои занятия Т. говорит: «Мы оба не от Мира, но меня (её) удержали на путях нормальной (успешной) человеческой жизни, а тебя нет.» В молодости она тоже пережила небольшое увлечение «Мозаикой АЙ» Аллы Тер-Акопян и хотела прочесть ТД.



Софья Старкина «Велимир Хлебников» жзл:

В «Садке» все же осталось место и для хлебниковских вещей. Там была напечатана поэма «Шаман и Венера». Богиня приходит в пещеру к старому шаману (Хлебников его называет то Могол, то Монгол) и просит у него убежища.

Шамана встреча и Венеры
Была так кратка и ясна:
Она вошла во вход пещеры,
Порывам радости весна.
В ее глазах светла отвага
И страсти гордый, гневный зной:
Она пред ним стояла нага,
Блестя роскошной пеленой.


Венера объясняет, почему она пришла к шаману:

«Когда-то храмы для меня
Прилежно воздвигала Греция.
Могол, твой мир обременя,
Могу ли у тебя согреться я?
Меня забыл ваять художник,
Мной не клянется больше витязь.
Народ безумец, народ безбожник,
Куда идете? Оглянитесь!» —


Но вскоре за Венерой прилетает белый лебедь и умоляет ее вернуться к людям.

И с благословляющей улыбкой
Она исчезает ласковой ошибкой.


Эта слегка ироничная поэма была совершенно не похожа на футуристические манифесты и словотворческие вещи самого Хлебникова.

 

 

В порядке юмора – Света - в музее восковых фигур:

 

 

 

Велимир Хлебников и его младший брат Александр Хлебников См. другие реинкарнации Александра

 

 

Это инкарнация моего сына.


О Викторе окончательно решили, что он недостойный сын достойного отца, и об этом, как пишет Шура, «принято говорить с печалью, так как папины акции стоят очень высоко». Борис (Двоюродный дядя. НГГ) говорил: «Прежде всего нужно быть джентльменом». Это он говорил так часто и внушительно, что Витя приписал на свой счет. «Джентльменом» в понимании обывательской четы Хлебниковых он быть не хотел. Шура Хлебников относился к старшему брату иначе. «Я думаю, – говорит он об астраханских родственниках, – что после отъезда они разберутся и, может быть, полюбят внечеловеческую, но милую душу Вити». Это, пожалуй, самая меткая характеристика поэта. Внечеловеческая, но милая душа. Блюстители хорошего вкуса едва ли поняли это. Но младшему брату тоже нелегко приходилось со старшим. Виктор из Астрахани едет в Петербург через Москву, в Москве он на несколько дней остановился у Шуры. Тот учился в Московском университете на естественном отделении физико-математического факультета. За два дня, проведенных вместе, братья успели поссориться. Виктор так накурил в комнате, что Шура спрятал от него папиросы (совсем как Борис Лаврентьевич!). Старший брат возмутился и собрался идти ночевать в гостиницу. «Кажется, – сказал он Шуре, – ты бы мог потерпеть, ведь я ночую у тебя всего одну ночь». Шура уступил старшему брату. Расстались они очень нежно.



В практических делах Хлебников часто оказывался совершенно беспомощным. Осенью и зимой 1912 года в Москве он жил «под присмотром» младшего брата. Тот часто был недоволен тем, как относились к Виктору Бурлюк и КО. Ему казалось, что брата часто попросту обкрадывают. В письме к родителям Шура жалуется на окружение Виктора и говорит, что без родительской помощи тот не проживет. «Его денежные планы совершенно фантастические. „Бубновый валет“ отшатнулся от Виктора, так как чувствует, что Витя материально совершенно беспомощен. Я лично не смогу поддержать Виктора весь месяц. Если будете присылать, пришлите на мое имя и ему ничего об этом не пишите. Может быть, я хоть заставлю его правильно питаться. Насколько я понял, его избегают, боясь, что он нуждается в помощи, но все-таки ухитряются его понемногу обирать. Его книга имела успех, как куплю – пошлю. Хотят издавать еще раз. Ему ничего не дали. Вите ничего о письме не пишите». Едва ли Александр был объективен и едва ли Крученых или кто-то другой зарабатывал на «Игре в аду», изданной тиражом триста экземпляров.


Все же после выхода «Пощечины» и «Садка» стало ясно, что футуризм – это достаточно серьезное явление и отмахнуться от него газетной бранью нельзя. Появились довольно доброжелательные статьи и рецензии Брюсова, Городецкого, Гумилёва. Кроме того, все критики начинают понимать, что центральная фигура футуристического движения – это Хлебников. Это вынуждена признать даже семья. Не такого успеха хотел отец для своего сына, но теперь и он понимает, что литература – не блажь, не мимолетное увлечение, а дело всей жизни Виктора Хлебникова.


По-прежнему связующим звеном между родителями и Виктором остается младший брат. Шура подробно информирует их о том, какие статьи появились, что говорят критики о футуризме, что делает Виктор. Не всегда Шуре были ясны настроения брата, но он искренне пытался его понять и всегда искренне хотел помочь. После выхода «Пощечины» и «Садка» ему стало казаться, что теперь, когда имя Виктора Хлебникова стало известно публике, самому Виктору больше нечего сказать. Последние произведения Виктора Шуре не понравились.



(1914 г. НГГ) В Москве Хлебников опять повидался с братом, и чуткий Шура Хлебников очень хорошо уловил его настроение. Чуть позже он пишет родителям: «Я никем не был „огорчен“, и меньше всего Витей. Я знаю, что все это объясняется плохим самочувствием, как духовным, так и физическим. Он к жизни был привязан одной футуристической идеей. Теперь, когда она блекнет и рвется, он должен себя чувствовать плохо». Шура не прав в одном: не только футуристическая идея привязывала Виктора к жизни, хотя, конечно, с футуризмом было связано для него очень многое. Тем не менее есть идеи, которые становятся для Хлебникова в последующие годы гораздо более важными. Футуризм же действительно отходит на второй план.

 

 

Сайт Софьи Вячеславовны Старкиной: Мир Велимира Хлебникова